Григорий первым отдал миску, затем медленно вышел, чтобы размяться во дворе. Охранники не наблюдали за ним, ведь было более чем маловероятно, что он сбежит. Даже если бы ему удалось перелезть через фабричную стену – где бы он спрятался средь бела дня? Все знали, что светило военнопленному, предпринявшему неудачную попытку побега.
Ханна наблюдала за женщинами и двумя молодыми охранниками, столпившимися возле железной кастрюли. Если в ней еще остался суп, то теперь они делили его между собой. При этом каждый из них внимательно следил, чтобы его не обманули, и никто не обращал внимания на дверь. Остальные русские пленные давно догадались, что тут происходит, но не выдавали своего товарища. Трое французов, находившихся среди них, тоже хранили молчание.
Вот и наступил подходящий момент. Одна баба сняла с кастрюли крышку, а другая начала выскребать ложкой дно. Ханна направилась к выходу – без спешки, но как можно более осторожно. Дверь больше не скрипела: Григорию удалось улучить время, чтобы заранее смазать маслом петли.
Он ждал ее. Взгляд его черных глаз заставил ее трепетать. Она прошла мимо него в узкое помещение, где хранились на полках этикетки, бечевка, папиросная бумага, пленка и другие упаковочные материалы. Все это в послеобеденное время было никому не нужно, поэтому пара могла не бояться непрошеных посетителей. Здесь было душно из-за того, что два окна наверху почти никогда не открывались. На видавшем виды столе лежали стопки разных бланков, печати и перьевые ручки. Раньше здесь работали целый день, чтобы доставить мельцеровские ткани в разные уголки мира. Теперь женщины занимались упаковкой только днем, потому что фабрика работала в половину мощности.
Ханна стояла тут, и сердце ее выпрыгивало из груди – она ждала. Может, что-нибудь случилось? Какой-нибудь служащий или работница случайно оказались во дворе? Григорий был ловок, он мог молниеносно отворить дверь и проскользнуть к ней, но ему нужно было соблюдать осторожность. То, что они здесь делали, могло стоить ему жизни.
Дверь тихо открылась – и вот он здесь. Он улыбнулся ей, лукаво и нежно, Ханна почувствовала его запах. От него пахло маслом, углем и мужским потом. Когда он медленно направился к ней, у нее в животе что-то сжалось.
Первое объятие всегда было нежным. Однако после ими неминуемо овладевала страсть, это тяжелое, почти болезненное ощущение, когда они обнимаются, дышат друг другом, ощущают тепло друг друга и слышат дикий, громкий стук собственных сердец. Его грубые губы, его язык, впивающийся в ее рот, его тяжелое дыхание. Когда это произошло впервые, она не знала, что делать, полностью отдалась в его власть, и только в третий или четвертый раз осмелилась прикоснуться руками к нему, к его щетинистым щекам, его губам, жилистой шее.