— Что у тебя с руками, кара? — неожиданно спросил он.
— Ты только посмотри!
Ольга послушно опустила голову: несколько обычно ухоженных ногтей были сломаны, повязка, прикрывавшая обожженное ребро ладони, в чем-то вымазана. Марк вытряхнул из комбинезона перчатки — кожа уже оттаяла в тепле, и теперь они были полностью мокрыми. Мокрыми и грязными.
— Ты таскала камни, кара? Или разгребала снег? Не стоило этого делать, здесь наверняка существует штатная должность дворника. — Даже обычное чувство юмора изменило Марку, и неудачная шутка прозвучала как оскорбление.
— Я не знаю… Я не брала перчатки… Я… — Сухой кашель сдавил ей горло.
— Не нужно ничего говорить. Побереги себя.
— Марк. — Она со страхом посмотрела на мужа. — Я не помню, как вышла из дому.
— Как это — не помнишь? Я лег в час, и ты спокойно спала…
— Я не помню. Я помню только, как… — Она почти готова была сказать о той неконтролируемой ярости, которую к нему испытала, но вовремя осеклась. — Ты сидел за компьютером, а потом подбросил дрова в камин…
Он недоверчиво посмотрел на нее.
— Я боюсь, Марк… Я боюсь себя… Манана…
Он сжалился над ней и погладил по голове:
— Мы же договорились — никогда к этому не возвращаться. Забыть об этом…
— А вдруг… Вдруг у меня началось то же самое?
— Бред, — решительно сказал Марк, и Ольга была благодарна ему за это. — Вот что, кара. Давай сейчас не будем об этом. Оставим все на потом, когда ты поправишься. А ты поправишься, потому что я буду рядом с тобой. Хорошо?
Марк забрал у нее кружку с недопитым молоком и все равно не удержался — от мальчишеского и немного ревнивого вопроса:
— Где же ты все-таки была, кара?
— Я не помню! — Замечание Марка снова вызвало целый поток слез.
Он прилег рядом и крепко обнял ее.
Звягинцева разбудил настойчивый стук в дверь.
Долгий, нервный и истерически-женский: мужчины никогда не стучат таким образом — подобное визгливое проявление чувств кажется им унизительным. Но именно так стучала в ванную его жена, когда он имел неосторожность засыпать в остывающей воде после крепкой попойки.
Несколько минут Звягинцев слушал стук и рассматривал дырку на носке: из нее торчал большой палец. «Надо бы ногти постричь», — меланхолично подумал Пал Палыч и поднес к глазам часы.
Часы показывали половину третьего.
Стало быть, без пятнадцати три, вот уже много лет его «Командирские» (подарок сына Володи с первой стипендии) исправно отставали на пятнадцать минут. Ни минутой больше, ни минутой меньше. Звягинцев давно смирился с этим и даже стал находить в пятнадцатиминутном отставании скрытый философский смысл: если все события в его жизни происходят с задержкой, то и смерть придет с опозданием на четверть часа.
Стук не прекращался.