В тёмном лагере бывших рабов напряжение кипит невыносимо — молчаливая толпа, глядящая вниз с суровыми взглядами. Молнии на небе несутся рядом, дождя всё ещё нет, но предчувствие бури ясно чувствуется. В каждом глазе щёлкает напуганный огонек — как будто люди знают, что настало время действовать без лишних слов....
Темноты там я всегда в детстве боялся, но с таким же остервенением лез внутрь, каждый раз побеждая гнилой страх чувствовал подъем сил.
Сейчас зашел внутрь соснового сруба-«предбанника», замер возле двери-крышки. Откинул ее. И по ступенькам начал спускаться. Поразился хозяйственности предка. Ведь сколько сил приложил. Не у каждого селянина такое встретишь, далеко не у каждого, а тогда казалось, мол, в порядке вещей.
Здесь меня обволокло тьмой. Она окутала со всех сторон, ПНВ и сенсоры не работали.
— Уничтожь шесть посохов! Уничтожь! Предай смерти, поклоняющихся Злу! Сожги их в очищающем пламени! И тогда я найду тебя! Награда! Сам! Сааа…мххх…
Страх, точнее ужас, какой-то животный, первобытный, а не реальный, человеческий, с трудом удавалось давить. Может те «тренировки» в детстве и помогли, но все равно весь взмок. Хотелось спросить: «ты кто?». Но ни одного звука не могло вырваться из груди — разум телом так и не овладел.
— Уничтожь шесть посохов! Уничтожь! Предай смерти, поклоняющихся Злу! Сожги их в очищающем пламени! И тогда я найду тебя! Награда! Сам! Сам… Сааа…мххх…
И так раз за разом, казалось, целую вечность. Раз двадцать. Минимум. И с каждым повторением ярость становилась сильнее. Тварь меня зомбировала? Двадцать пятый кадр, сука!
…Сам…Сам…Сам…
Мат, старый добрый русский мат, пусть и мысленно, но помог. Это так же было с пеленок известно и прописано, чтобы не лезла всякая нечисть во сне: домовые и прочая шушера, — обматери ее, сразу проснешься, а она отступит.
Выдохнул.
К хренам бы такие прИходы! Приходы ли…
Осмотрелся.
Все нормально. Никаких тебе деревенских пасторалей.
Умывшись и почистив зубы, используя полуторалитровую бутылку, окончательно стряхнул с себя дурнину.
