Воду монетами, спрятанными под полы учителя-католика, Евгений Степанович бросал в реку, надеясь, что они не пропадут и помогут его тайной церемонии. В этом эпизоде, как в истории Лжедевушки, он демонстрирует свое искушение — отступление от православия ради ближнего. Пролог предвещает заговор последних Романовых, где каждый шаг обречен на подрыв царской власти....
С камергером Волоцким все было ясно.
Оставалось еще три адреса. Фрейлина Ее Величества Армфельт проживала на Мойке. Флигель-адъютант Его Императорского Величества Шимановский и семейство Вейсбахов, графиня состояла прежде фрейлиной при государыне, а супруг ее состоял при Министерстве двора."
"Евгению Степановичу было все равно, с кого начинать, а потому он решил, что ближе всего он сейчас находится к квартире Вейсбахов, а значит, так тому и быть.
И полковник направился на улицу Большую Морскую. Но теперь уже не с пустыми руками, а сразу с водкой.
В дворницкой на Большой Морской было чисто, пахло хлебом и дровами, а возле плиты хлопотала объемистая, обряженная в цветастую юбку и такой же платок, румяная и с озорным глазом баба. Евгений Степанович поспешил бутылку спрятать за спину. Не одобрит.
— Здорово, гражданочка, — поздоровался он солидно. — Мне бы дворника.
— И вам не хворать, — оборачиваясь к гостю, пожелала хозяйка, осматривая его подозрительным взглядом, словно городовой заезжего жулика. — Из жильцов будете? Что-то не припомню.
Евгений Степанович почувствовал, что потеет под шапкой. Опомнившись, он шапку снял, все же офицер, а перед ним дама, и вообще он в помещении.
— Так вы кто же будете? — не давала ему собраться с мыслями хозяйка.
— Я вот родственницу свою ищу, — пролепетал он неуверенно, судорожно соображая, как выкручиваться, и сообразил: — У меня еще в семнадцатом году тетка здесь состояла в прислугах, у графини Весбаховой. Я вот с Рыбинска приехал в командировку, думал навестить, а где искать-то, и не знаю.
— У Вейсбахов, говоришь? — прищурилась баба, и у Евгения Степановича замерло сердце — влип. Может, эта шустрая бабенка сама у Вейсбахов в прислугах была? Ох, погорел, ох, уходить надо! Если его в ГПУ потащат, а там как пить дать его биография всплывет, не вернуться ему уже назад в Рыбинск, а не дай бог еще и к Клаве с сыном ниточка потянется.
— Да что вы в дверях-то все толкетесь, — неожиданно успокоившись, проговорила баба и, вытянув из-под стола колченогий табурет, смахнула с него крошки передником. — Сидайте. Сейчас чаю налью, с морозу-то. Федь? Федор Лукич, выдь, человек тут пришел. Муж это мой, Федор Лукич, — пояснила она все еще топчущемуся возле дверей Евгению Степановичу.
