В мире московских улиц и домов, каждый камень может рассказать о страшной тайне. Глубокие коридоры старых зданий заворачиваются в легенду о кладбище чужих секретов, где каждое шагом ближе становится черная история за углом. Книга раскрывает дверь в тайны прошлого и предлагает почувствовать холодный ветер ночи между домами....
Но нельзя делать из них захребетников. Привыкнут на твоей шее сидеть, обнаглеют, начнут упрекать, что черная икра у них не каждый день.
Я замолчал.
– Резко, но правильно, – кивнул Боря. – Если руки и ноги на месте, следует пытаться зарабатывать самостоятельно.
– Эльвира тоже так подумала, – продолжил я. – Она передала Роману заказ на оптимистичный пейзаж с избой. Скоков молча кивнул, а утром попросил: «Пожалуйста, отвезите меня к дому, в котором провел детство. Хочу написать то, что сердце помнит».
Я опять положил перед батлером свой телефон.
– Вот плод его труда. Ваше впечатление?
– Ну, – протянул Боря, – свет и радость. Дом с голубыми ставнями, сад с цветущими яблонями, качели, на них мальчик сидит, читает книгу. Солнце, конец весны, покой, чистое небо. Прямо ощущаются тепло и счастье ребенка.
– Табличку на раме видите?
Батлер кивнул.
– Да. «Свет моей лжи». Возможно, Бовацкий остался доволен, но у картины название странное.
– Есть нюанс. Роман написал полотно-перевертыш.
– Не понял, – удивился Борис.
– Рама висит не на стене, а на кронштейне, который установлен в центре зала, – объяснил я. – Если ее толкнуть, она повернется к зрителю обратной стороной. А там…
Я быстро перелистнул фото.
– Вот! Любуйтесь.
Боря, который именно в этот момент решил сделать глоток воды, поперхнулся.
– Ну и ну! Ночь, но от полной луны идет много света. Дом – серо-коричневый. На крыльце сидит покойница в саване, около нее разместился мужчина с веревкой на шее – то ли он самоубийца, то ли его кто-то придушил.
– Тоже не встречал такие, – признался я. – Вероятно, подобные работы существуют, но мне они не попадались на глаза. А может, Роман придумал новый вид живописи.
Глава двадцать первая
Бовацкий, узнав об оборотной стороне оптимистичного пейзажа, крякнул, попросил пригласить живописца и задал ему вопрос:
– В чем смысл твоей работы?
Всегда немногословный Скоков неожиданно разговорился. Он сказал Стефану, что способен встать за мольберт, только если видит колодец. Картины художник черпает из этого бездонного источника.
– Забрасываю ведро, вытаскиваю, а в нем рассказ, который переношу на бумагу, – вот его слова.
