Дай старушке вдохнуть запах четырех ветров в пятидесяти пяти городах, посмотреть на безумцев, что теперь там работают, а потом поедем к метрдотелю в «Браун-дерби». Я переспала с ним однажды, девяносто лет назад. Вспомнит ли он старую ведьму с венецианского побережья, позволит ли нам посидеть за чашечкой чая с твоим чудовищем?
– А что ты ему скажешь?
Длинная волна набежала с моря и короткой волной с шуршанием разбилась о берег.
– Я скажу, – Констанция прикрыла глаза, – перестань пугать моего фантаста-динозавролюба, моего почетного внебрачного сына.
– Да уж, – сказал я, – пожалуйста.
В шесть утра он, как Великая Китайская стена, надвигался на берег, на равнины и горы.
Во мне заговорили утренние голоса.
Я осторожно пробирался по гостиной Констанции, пытаясь нащупать где-то под слоновой грудой подушек свои очки, но потом оставил эту затею и на ощупь стал искать портативную пишущую машинку. Я сел и вслепую начал настукивать финал «Антипы и Мессии».
И этим финалом было чудо с рыбой.
И пришел Симон-Петр на берег, и встретил призрака у догорающего костра, и нашел рыбу, которую следовало раздать, возвещая при этом освобождение и вечное блаженство, и тихо стояли вкруг него ученики, и настал последний час прощания, и свершилось Вознесение, и произнесены прощальные слова, которые будут звучать еще две тысячи лет, и отзовутся на Марсе, и поплывут с космическими кораблями к Альфе Центавра.
И когда слова вышли из-под ленты пишущей машинки, я не мог даже разглядеть их, я приблизил их к своим увлажненным слепым глазам, а в это время Констанция вынырнула из волн, как еще одно чудо, облаченное в необыкновенную плоть, она склонилась над моим плечом и издала крик, в котором слышались печаль и радость, и затрясла меня, как щенка, радуясь моему успеху.
– Где тебя носит, черт возьми?! – вскричал он.
– Заткнись, – мягко сказал я.
И стал читать ему вслух.
И снова на углях костра жарилась рыба, и угли разлетались на ветру, и искры светлячками неслись над песком, и Христос говорил, и внимали Ему ученики, а когда рассвело, Его следы на песке исчезли, подобно ярким искрам, и Он ушел, а Его ученики разошлись во все концы земли, и теперь уже их следы были подхвачены ветрами, их следы исчезли с песка, и лишь тогда настал Новый День, и на этом закончился фильм.
На другом конце провода Фриц не проронил ни звука.
Наконец он прошептал:
– Ах… ты… сукин… сын.
– Когда ты принесешь это?
– Приезжай через два, – прокричал Фриц, – и я тебя расцелую в четыре щеки.
