Автор
Девушка, потерявшая память и идентичность, оказывается перед выбором: согласиться на опасное предложение жандармского офицера или встретить смерть. Не зная своего прошлого и не помня своих связей, она должна выжить в мире интриг и предательства, где каждое слово может стоить ей жизни.
Мысль дельная, но кому и как? Попросить Петра Асафовича отвезти меня в публичный дом и убедить его, что это корысти ради?
— Думаю, стоит его надеть. И хорошо бы, чтобы хоть кто-то был в туалетной комнате, — помечтала Софья. Ну что же… чем больше бурлит это болотце, тем, возможно, лучше для нас?
В туалетной комнате, к вящему разочарованию Софьи, возилась у раковины Яга, которой не было никакого дела до нарядов других классных дам и учителей, потому что она все равно видела очень плохо, но потом зашла еще одна дама — тоже довольно зрелая, монашеского вида. Софья сказала, что это учительница ларонского и все ее зовут «мадам Хрум».
— Почему? — опешила я, рассматривая ее со спины, а мадам Хрум пялилась на меня в зеркало с неожиданной для ее возраста завистью. — Она выглядит абсолютно тихой и безобидной, но да, остальные на вид тоже такие милые, что обольщаться не стоит.
— Она все время что-то жует, — хихикнула Софья, и будто в подтверждение ее слов мадам вытащила из кармана сушку и захрустела. Может, таким образом она выразила свое отношение к моему вызывающему наряду. — Но я не знала, что она жует даже в туалетной комнате. Она говорит только на ларонском, если, конечно, за эти два года не решила вдруг выучить наш язык. Можешь с ней поздороваться, если хочешь.
Я не хотела, да и мадам поспешила удрать. Появлялись другие дамы, косились на меня, удивлялись, облизывали алчными взглядами — цена халата говорила сама за себя — но молчали. В отличие от болтливой Каролины Францевны, которой было безразлично, где ловить свободные уши — и я подозревала, что однажды она постучится прямо в кабинку, а то и просто вломится без стука — остальные дамы установили негласный туалетный этикет. Никто не желал доброго утра, не пытался завязать разговор — одинокие, озлобленные женщины создавали себе комфортное жизненное пространство хотя бы в таких мелочах, как утренние процедуры в якобы уединении. Я не стала ничего в их ритуалах менять."
"Меня ждало самое сложное — убедить Софью надеть белье. Я могла это сделать без ее согласия, но не была уверена, что она даст мне потом спокойно обделывать все дела и не утомит нытьем и жалобами, но она, к моему изумлению, пересмотрела свои убеждения и отнеслась к подаркам Ветлицкого… ладно, жандармерии, казны, считай — самого императора — благосклонно и лишь комментировала качество кроя и материала. В итоге я красовалась в белоснежном белье, весьма приличном, на мой взгляд, и очень вульгарном, на взгляд Софьи.
