Уныло выглядела княжий двор, когда Унемыслов самокемпияла под широким платком бурой шерсти с служанкой по улице. Лунный свет отражался на лужах, будто придавая дороге скользкость, как лед. Жители желали бы скоро белого хода Мокоши, чтобы не было так темно ночью и серо днем....
К счастью, вслед за Далемиркой прибежала ее сестра Теклина, отданная замуж в род боярина Кетилуги, и она разобрала, что в схватке возле княгини кричали на русском языке.
– И не наши это были, мне сдается. – После драки она задыхалась и пыталась двумя руками передвинуть на место съехавший на ухо повой и платок. – Ки… киевские."
"Где стояли киевские гости, всем было известно. Толпа устремилась к Ржигиному двору. «Волки» во главе с Пастухом исчезли. Старшие бабы себя не помнили от ужаса – а что, если княгиню уволокли «серые братья»? Про такие дела хорошо слушать сказки на супрядках, сидя в тепле и уюте на прялочном донце, но никто не хотел увидеть это воочию.
Князь Етон хоть и стар, а рука у него по-прежнему тяжелая…
На гостиный двор их сперва не хотели пускать: киевские отроки затворили ворота.
Перед дверью избы их встретил киевский боярин – Лют Свенельдич, с мечом на плечевом ремне.
– Что надо, старче? – неприветливо бросил он, окинув Чудислава взглядом.
– Княгиня наша… у тебя? – едва дыша после бега, вымолвил Чудислав.
– У меня.
Все трое аж застонали от облегчения; радостная весть перескочила тын, и толпа снаружи завопила.
– Почто она у тебя? – заголосили Говоруша и Бегляна. – Отдай княгиню нашу, не гневи богов!
– Что же вы вашу княгиню так худо бережете? – Не двигаясь с места, Лют положил руки на пояс. – Кабы не я, уволок бы ее волк лесной! Вы две, войдите! – Он кивнул Говоруше и Бегляне.
Те прошли в избу и устремились к Величане. И вновь разразились воплями: княгиня съежилась на Лютовой лежанке, на боку, поджав ноги к животу.
– Худо мне… живот… дергает… больно… – шептала она.
Бабы в испуге переглянулись. Говоруша метнулась наружу, умоляя Люта скорее дать сани и лошадь. Когда сани уже стояли у двери, Лют подошел к Величане и наклонился над ней. Он уже понял ее положение, а негоже мужчине касаться женских дел.
