Уныло выглядела княжий двор, когда Унемыслов самокемпияла под широким платком бурой шерсти с служанкой по улице. Лунный свет отражался на лужах, будто придавая дороге скользкость, как лед. Жители желали бы скоро белого хода Мокоши, чтобы не было так темно ночью и серо днем....
Пока не поздно, спрашиваю: хочешь к ним в дом?
Но, говоря это, Эльга видела: ее слова почти не достигают слуха Величаны. Та слушала почтительно, опустив глаза, но на высоком широком лбу ее была написана твердая решимость отмести все доводы рассудка.
Та же самая, которая в ее годы руководила Эльгой…
– Если ты войдешь к Свенельдичу, то путь назад закроешь для себя навсегда. Твой отец никогда не примет вено от сына воеводы и челядинки. Ты не сможешь стать водимой женой того, кто родом много ниже тебя.
– Я знаю, – тихо ответила Величана, видя, что княгиня замолчала.
– Если так, неволить я тебя не стану. Ступай собирайся, и пусть Свенельдич если не честь, то хотя бы счастья для тебя найдет.
Величана поклонилась и ушла. Эльга молчала, сложив руки на коленях и глядя на закрывшуюся дверь.
Мужчина волен искать и добиваться счастья.
– Он ее не обидит, – утешил Эльгу Мистина, видя смятение на ее лице. – С ним ей будет уж верно лучше, чем со стариком, что едва не утянул с собой в могилу.
Эльга улыбнулась. Сама она в возрасте Величаны совершила тот же самый выбор. Доверила свою судьбу, как ей тогда казалось, Ингвару, а на самом деле – Мистине. И он не обманул ее надежд, хотя это Эльга, по опыту и суждению зрелого ума, приписывала скорее доброй своей судьбе, чем верному расчету. У нее тогда не было времени строить расчеты. Так пусть же злая судьба Величаны и впрямь останется на дне закрытой могильной ямы.
И почему бы мужчине, который так похож на Мистину, не сделать ее счастливой?
Она взглянула на Мистину и улыбнулась. Вот уже очень много лет – со времен первого похода на греков – она знала некую семейную тайну. Знала, что у Мистины на одного сына больше, чем думают люди, а никаких братьев вовсе нет…
– Сдается мне… ты любишь этого больше других."
"– Мне самому иной раз так мнится, – Мистина усмехнулся, будто его смешила сама мысль, что он может кого-то любить.
