В детстве я провел последние дни перед отправкой в тюрьму своего друга-бывшего напарника по миссии, пока мы вместе проходили время в скромном доме моего дяди. Теперь его ждет исправительный дом на западе страны, и лишь несколько часов до этого момента — как прекрасная четверка, оставшаяся навеки в памяти....
Потому что ты бы с ног сбился, мотался бы по всем возможным врачам, пожертвовал бы всем, чтобы сидеть со мной, а мне это было не нужно. Нечего из-за меня портить себе жизнь. Ты должен жить.
Я присел на краешек его кровати, он взял меня за руку:
— Это конец, Марки. Мне уже не выздороветь. Я живу последние месяцы. И хочу прожить их с тобой.
Я обнял его и прижал к себе. Очень крепко. Мы оба плакали.
Никогда не забуду те три месяца, что мы провели вместе, — с сентября по ноябрь 2011 года.
Раз в неделю я ездил с ним к онкологу, в больницу Маунт-Синай в Майами.
— Ты как?
И он отвечал со своим знаменитым заносчивым видом:
— Как нельзя лучше.
Иногда мне удавалось переговорить с его врачом.
— Доктор, сколько ему осталось?"
"— Трудно сказать. Держится он скорее хорошо. Ваше присутствие очень его приободрило. Лекарствами мы его не вылечим, но поддержать на какое-то время сможем.
— Вы говорите «какое-то время». Вы имеете в виду дни, недели, месяцы, годы?
— Прекрасно понимаю ваше состояние, мистер Гольдман, но точнее я сказать не могу.
Я видел, что он все больше слабеет.
В конце октября было несколько тревожных звоночков. Однажды его стало рвать кровью, и я срочно повез его в Маунт-Синай. Его на несколько дней оставили в больнице, и вышел он совсем обессиленный. Ходить уже не мог, уставал. Я взял напрокат инвалидную коляску и возил его на прогулки по Коконат-Гроув. Эта сцена чем-то напомнила мне Скотта в тачке.
В начале ноября он уже с трудом вставал с постели. Почти не двигался. Лицо у него стало землистое, черты заострились. Трижды в день к нему домой приходила медсестра. Я спал уже не в гостевой комнате. Он так об этом и не узнал, но ночи я проводил в коридоре, у его открытой двери, чтобы следить за ним.
Физическая слабость не мешала ему говорить. Я часто вспоминаю наш с ним разговор накануне его ухода — в канун Дня благодарения.
— Сколько времени ты не праздновал День благодарения? — спросил дядя Сол.
— Со времен Драмы.
— Что ты называешь Драмой?
Вопрос меня удивил:
— Я говорю о гибели Вуди и Гиллеля.
— Перестань говорить «Драма», Маркус. Нет никакой Драмы с большой буквы, есть разные драмы. Драма твоей тети, драма твоих кузенов. Драма жизни. Драмы были и будут, и все равно придется жить дальше. Драмы неизбежны. И по сути, не так уж они и важны.
