Посему с тобой отправлюсь, князь. С тобой. А за услугу услугой попрошу отплатить. Но о том опосля перемолвимся. Так что, не прогонишь старого родича со своего ушкуя?
– Разве можно любимого дядюшку жены своей – и прогнать? – развел руками Андрей. – Мой корабль – твой корабль.
– Тогда командуй отплытие, князь. Припасы в кормовой трюм еще час назад, как мне обещались, уложены, на носу теперь два косых паруса стоят, холопы твои и невольники накормлены от пуза, переодеты и токмо приказа ждут. Пора.
– Как скажешь, князь… – Зверев вышел на палубу, огляделся, обнаружив сразу множество незнакомых лиц, вскинул голову к корме и невольно усмехнулся, увидев на прежнем месте все того же старого кормчего. – Лучемир, слышишь меня?
– А как же, Юрий Семенович, не слепой.
– Отчаливай, Лучемир. Правь к морю.
– Ну, наконец! Слыхали, что князь приказал, бездельники? Вытягивай канаты, поднимай паруса, весла на воду!
– Значит, ушкуй и дальше слепой старик поведет? – вернувшись в каюту, поинтересовался Андрей.
– Ну нет у меня других кормчих, – развел руками князь. – Лето, все на судах, в разъезде. Авось, и в этот раз Лучемир не подведет. Старик он хоть и вздорный, да крепкий еще, и дело знает. Да и рыжий при нем. Ты не против, коли я на сундуке своем отдохнуть прилягу? Постель, вижу, супружеская. Не хочу в чужие перины забираться…
* * *Команда ушкуя увеличилась вдвое – но вот количество весел осталось прежним. Миновав озеро с шиком, под всеми парусами, судно втянулось в узкое русло Великой уже на веслах, повторяя все ее повороты средь густого зеленого леса. Радовало только то, что теперь они пробивались не против, а по течению, а потому всего за один светлый день – от рассвета до заката – смогли промчаться почти до самого Пскова и миновали его незадолго до полуночи. Еще день отобрало Чудское озеро. Зато по стремительной Нарве ушкуй промчался всего за пару часов, в море тут же повернул налево и уже в сумерках бросил якорь на рейде близ коричнево-красного от множества черепичных крыш Колываня."
"Что поразило Андрея в первом увиденном европейском городе – так это отсутствие ремесленных слобод. Если на подъездах к любому русскому городу открывались широкие, вольготно раскинувшие заборы кожевенные, гончарные, столярные мастерские, то здесь селение начиналось сразу со стены. Стражник в кирасе вытребовал в воротах две новгородские копейки – даром что такой монеты Ливонский орден не чеканил, – и путники ступили на узкие, как горные трещины, городские улицы.
После свежего морского воздуха смрад от лежащих на сырых проездах навозных куч казался нестерпимым. Вдобавок гостей угораздило явиться в город на рассвете – как раз, когда из окон на улицу то тут, то там опорожняли содержимое ночных горшков.