Автор
Лицо худое с острыми скулами отражает внутренний конфликт души и сердца. Волк на лесной поляне — так он двигается по своеме пространство, всегда готовый к неожиданности. Кровавые щит и железные колцем покрытая рубашка плотно облегают его широкие плечи, а кожаные портки корректируют форму ног до самых твердых железных ботинок....
Он держал ее на руках, не чувствуя веса, это было его тело, а она прижималась так крепко, что он в самом деле не чувствовал разницы между своим телом и ее.
Василик подбежал, упал на колени, ухватился дрожащими пальцами за сапог Владимира:
– О, великий базилевс Руси! Пощади! Но это – неправильно…
Воины зычно хохотали. Анна наконец оторвала губы от его, горячих и твердых, застыдилась и спрятала лицо на его груди, а Владимир сказал с легкой насмешкой:
– Почему? Вот при всем честном народе клянусь, что беру ее такой же непорочной… как и семь лет назад, когда служил в Царьграде!
Общий веселый рев был ему ответом, где потонули растерянные вскрики василиков.
– Ага, в Царьграде! При ее постели служил!
– Что бы то ни было, а платье невесты должно быть белым!
– Га-га-га!
– Удалой князь, удалой!!!
Владимир вернулся к трону, усадил счастливую Анну, что не желала размыкать рук вокруг его шеи. А сам вдруг встал на одно колено. Она спросила с испугом:
– Что с тобой?
– Не знаю, – ответил он счастливо, – но мне хочется встать перед тобой на колени.
– Почему? Зачем?
Голос его был недоумевающий:
– Если бы знал… Это что-то выше меня! Главнее. Наконец-то я получил все, к чему шел так долго. Я люблю тебя, Анна!
Она ответила тихо, но во внезапно наступившей после слов Владимира тишине ее услышали все:
– И я люблю тебя, мой герой… Я любила тебя все годы. И ждала…
Последние слова снова потонули в оглушительном реве. Среди раскрасневшихся счастливых лиц мелькали растерянные лица митрополита и василиков.
Владимир, бережно обнимая ее за плечи, вывел на балкон. Небо было черным как сажа, звезды горели по-южному яркие, сочные. Пахло гарью, кое-где еще догорали дома. Крики почти утихли, лишь глухо стучали копыта.
Анна прошептала, словно все еще не верила:
– Подумать только… Ты сказал еще мальчишкой, что все равно меня возьмешь… Тебе было тогда десять лет, а мне – семь… И ты всю жизнь это помнил?
– Я к этому шел, – ответил он.
Она покачала головой, голос был потрясенным:
– Тебе было двадцать, когда ты появился второй раз… А мне семнадцать.
