В начале весны мир медленно заворачивался в холодные тени. Полосатый мешок издалека проплыл сквозь зарождающуюся серость, а небо над головами приобретало синеву свечения даже в тепле ранней весны. Странное ощущение дробило старые краски уходящего лета.
В предбаннике у нас мыло увидела, попросила кусок…
– И ты ей дала?
– Что не дать-то? Дала… Она так понюхала, подышала, хорошо, говорит, пахнет. В карман спрятала.
– Земляничное мыло?
– Другого-то и не было… А что ты так спрашиваешь?
– Ничего, мам!.. Потом-то что было?
– Засобиралась она. И одета больно уж легко, в одном платье. А холод на улице. Стала давать свою старую куртку, надень, говорю, на воде-то замерзнешь. Она смеется, не взяла. Мол, и так много грузу с собой везу, лодка не поднимет.
– Она адрес какой-нибудь оставила?
– Да нет, я как-то не спросила…
– Из какой газеты, тоже не сказала?
– Мне тогда и в голову не пришло. Из газеты так из газеты… А ты не читал нигде очерка про себя?
– Не читал…
– И я тоже… Все газеты с неделю просматривала – нету.
– Тебе ничего не показалось странного в ней? – Шабанов все еще боялся напугать матушку своим восторгом и признанием.
– Как же не показалось?.. Она у меня до сих пор из головы не выходит. – Мать что-то чувствовала, но не показывала виду. – Только уплыла она за поворот, тут и наши оттуда выворачивают на катере, замерзли, как цуцики… Спросила, видели, девушка на белой лодке поплыла? Не видели!.
– Нет, мам, не заболела! – засмеялся Герман.
– И еще, знаешь… Сидим вечером за столом, мужики после бани выпили, я с ними по-итальянски говорю, а отец все ходит по избе и слушает, слушает, тревожный… Спать легли – уснуть не может, ворочается и слушает.
– Верю. – Герман приобнял мать. – Вот мне никто не верит…
– А ты и не старайся, коль не верят.
