В начале весны мир медленно заворачивался в холодные тени. Полосатый мешок издалека проплыл сквозь зарождающуюся серость, а небо над головами приобретало синеву свечения даже в тепле ранней весны. Странное ощущение дробило старые краски уходящего лета.
Лилось долго, так что он успел замерзнуть, и когда закончился этот поток и Шабанов вернулся к костру, увидел возле него совсем незнакомую молодую и обнаженную женщину, лежащую на расстеленной тигровой шкуре. Он был еще маленький, лет двенадцати, а она старше раза в два, но, несмотря ни на что, манила его рукой.
– Иди ко мне. Я хочу отдаться и стать твоей женой. Не бойся, иди! Ты же добыл мне брачную постель!
На лицо она была русская, и волосы светлые, но тело показалось ему желтоватым, и на лодыжках ног, запястьях рук – тонкие золотые цепочки, словно у японских гейш.
– Я не знаю, где я, – сказал он. – Кончилось топливо, и я катапультировался. Это какая река?
– Да твоя, Пожня! Не видишь?
– Нет, я бы сразу узнал место… А как тебя зовут?
– Лися! – засмеялась она.
– Врешь, у Лиси были рыжие волосы! И она потерялась…
– А вот и не потерялась! Теперь я в Японии живу!
– Я взлетел из Пикулино! Мне бы до Японии не хватило горючего!
– Ты попал в вакуумный поток!
– Откуда ты знаешь, что такое вакуумный поток? – изумился Шабанов.
– Знаю! Я много чего знаю! – Она рассмеялась. – Ты же думаешь про меня – ведьма? А ведьмы знают все."
"– Таких потоков не бывает, это все легенды…
– Но вот же, посмотри, река твоего детства!
– Не верю… До реки моего детства нужны три заправки.
– А веришь, что я перед тобой на брачном ложе?
– И в это не верю… Я поставил себе промедол, ухо болит.
– Иди ко мне! И узнаешь, какой я плод!
Неожиданно для себя Шабанов набросился на нее как тигр, прижал к шкуре и заворчал. Земля, словно осыпь, стронулась с места и понеслась вниз, разве что в воздух поднималась не пыль, а искры, которые превращались в звезды. Женщина засмеялась, сияя ослепительно белыми зубами, и запела:
– О, мой витязь! Ты самый прекрасный на свете!
Вокруг плотным кругом встали олени и смотрели печальными, осуждающими глазами, отчего Герману стало невыносимо стыдно.
Все, что осталось от сновидения, был резкий запах дыма, несущийся вдоль распадка. Темнота казалась непроглядной, так что он вообще потерял ощущение пространства и вставал с вытянутыми руками.
