"
"Кира ближе поднесла его к глазам, улыбаясь слегка умиленно. Да, никаких сомнений. Ее нос, ее губы, ее линия лба, ее подбородок, ее длинные косы. Маленькая Кира, нарисованная ножницами — чудо, так восхищавшее ее в детстве. Единственное бабушкино умение, вызывавшее у нее восторг. Кира перевернула портретик. На обратной стороне, когда-то белой, а теперь ставшей грязно желтой, стояли кривые цифры — 1982. Двадцать три года назад! Целая вечность! Странно, что Вера Леонидовна сохранила его. Неужели она все-таки испытывала к внучке какие-то чувства? И почему нет портретика Стаса? Кира встряхнула книжку, но оттуда больше ничего не выпало. Может, был, да затерялся?
Она осторожно положила бумажный профиль на место и взглянула на обрывок бумаги, исписанный торопливым мелким почерком, чем-то напоминавший ее собственный.
…видела и знаю, что тебе надо. Так что…
…как хочешь, тебя больше нет для меня…
…лизишься к моим детям — я тебя удавлю…
Кира изумленно вскинула брови. Кто это писал и кому? В шутку или всерьез?
Приблизишься к моим детям — я тебя удавлю.
Это было написано для Веры Леонидовны? Они со Стасом ведь тоже когда-то были детьми… Почерк отца она знает… Может, это написала ее мать? Да нет, не может быть! А может, это написала сама бабушка? Нет, ведь Рая была единственным ребенком.
Впрочем, с таким же успехом ее семья могла вообще не иметь отношения к этой записке. Возможно, Вера Леонидовна нашла ее и спрятала. Она ведь была любопытной. Очень любопытной…
Она слишком презирала людей и в то же время слишком ими интересовалась.
Конечно, все это теперь не имеет никакого значения — большая часть вещей теперь не имеет никакого значения… и все-таки кому адресованы эти странные строки?
Кира так увлеклась, что вспомнила о прорванной трубе только тогда, когда Стас снова прошел по коридору с наполненным ведром и на полпути к ванной остановился, сурово глядя на сестру.
— Я разбудил тебя не для того, чтобы ты украшала собой прихожую. Я рассчитывал, что ты мне поможешь.
— Я помогаю, — поспешно сказала она, бросила книжку на тумбочку и побежала в гостиную, услышав, как Стас скептически хмыкнул за ее спиной.
За время ее отсутствия струек, брызжущих из прохудившегося шва трубы, прибавилось, в углу стояла лужа, уложенные поверх тряпки промокли насквозь, и вода ползла к завернутому паласу. Кира отодвинула кресла и завернула палас еще дальше, потом сморщила нос. Тухловатый запах в комнате заметно усилился, а из мокрого угла им прямо-таки несло, живо вызывая в памяти картину вывалившегося из цветочного горшка сгнившего, облепленного личинками яйца.
— Ты чувствуешь запах? — спросила она у Стаса, когда он, вернувшись, с грохотом поставил на пол ведро.