Автор
В Хэмпстеде тайны века и легенды вечности ждут открытия. В этой загадочной дивной местности яркими экспонатами становится несуществующий музей Дюпейна, где собраны знаменитые убийства. Здесь каждое краеугольное камне исторического прошлого превращается в зеркало настоящего, оставаясь жемчужиной приключений и мистики....
Джеймс замечал перемены в деревьях, в небе, радовался мягкости почвы под ногами. Талли воображала прачек времен Тюдоров, пользующихся чистотой источников, развешивающих белье на можжевеловых кустах; кареты, экипажи, с грохотом катящие прочь от городских тревог, от чумы и пожаров, ища убежище в престижном лондонском пригороде; представляла разбойника Дика Терпина, верхом, выжидающего в тени деревьев.
Талли привстала, собираясь унести поднос на кухню. Джеймс поднялся и забрал его. Она смотрела ему в глаза, и на ее лице впервые было написано беспокойство.
— Вы будете на той встрече, в среду? На которой будет решаться судьба музея?
— Нет, Талли, мне там находиться не положено. Доверенных лиц только трое — это Дюпейны. И никому из нас ничего сообщено не было. Только слухи.
— Музей и в самом деле могут закрыть?
— Закроют, если Невил Дюпейн добьется своего.
— Почему? Он здесь не работает. Невил здесь и не бывает толком — лишь по пятницам, когда забирает машину. Он не заинтересован в музее. Что ему за дело?
— Он ненавидит нашу, как ему кажется, «национальную зацикленность на прошлом».
— Это в его силах?
— О да! Если он не подпишет новый договор, музей будет закрыт. Впрочем, я бы не стал волноваться. Кэролайн Дюпейн — женщина весьма решительная. Сомневаюсь, что Невил перед ней устоит. От него ведь не требуется ничего, кроме подписи.
Стоило Джеймсу произнести эти слова, как их идиотизм поразил его. Разве бывало так, чтобы написанное имя не имело значения? Благодаря подписи людей казнили или миловали. Подпись лишала наследства или давала его. Поставить ее или не поставить означало разницу между жизнью и смертью. Однако непохоже, чтобы это относилось к подписи Невила Дюпейна на новом соглашении. Неся поднос на кухню, Джеймс был рад, что не видит взволнованного лица Талли. Такой он не видел ее никогда.
Его охватила неловкая жалость, и на мгновение Джеймс ослабел.
