В конце концов, я хватаюсь за один из камней и выбираюсь из воды.
– Ты сумасшедшая, тебе говорили об этом? – рычу я.
Дрожащая собака лежит у Мак на коленях, пока та пытается ее успокоить.
– Мы должны ей помочь, – просит она меня.
Вот дерьмо.
Это грязное, жалкое создание просто щенок, но вряд ли Маккензи сможет доплыть с ним до берега. Мне пришлось побороться с волнами, но я вешу вдвое больше, чем Мак.
– Давай ее сюда, – говорю я, вздыхая.
Когда я тянусь к собаке, она тут же прячется за Маккензи и почти соскальзывает со скалы, пытаясь убежать от меня.
– Давай, черт возьми. Или я или ничего.
– Все в порядке, малышка, он не такой страшный, каким кажется, – воркует Мак.
Тем временем я стою на месте и пялюсь на них обеих.
Дворняга все еще медлит, поэтому Мак, наконец, берет ее и передает этот несчастный мокрый комок шерсти мне в руки. Почти мгновенно испуганное животное принимается царапаться, стараясь выбраться на свободу. Нам предстоит та еще ночка.
Маккензи поглаживает собаку в попытке ее успокоить.
– Ты уверен? – спрашивает она. – Я могу попробовать…
Без шансов. Волны выбьют чертову псину у нее из рук, и она утонет, пока я буду тащить Мак до берега. Ни за что.
– Плыви, – приказываю ей. – Я за тобой.
Кивнув, она ныряет в воду и направляется к берегу. А я стою на камнях и начинаю убалтывать бедную дворняжку:
– Я хочу тебе помочь, ладно? Не кусай меня за лицо. Давай побудем друзьями следующие пару минут, идет?
Животное скулит, и, вероятно, это лучшее, что я получу.
Настолько аккуратно, насколько могу, я спускаюсь в воду и, держа собаку, как футбольный мяч над волнами, гребу одной рукой к берегу. Все это время чертова псина дергается, думая, наверное, что я пытаюсь ее прикончить. Лает, царапается. Пытается вырваться. Каждый раз, когда она делает это, моей плоти становится все меньше. Как только мы достигаем берега, я отпускаю собаку, и она несется прямиком к Маккензи. Не за что, предательница.
– Ты в порядке? – беспокоится Мак.
– В полном.
Мы оба тяжело дышим после изнурительной борьбы с волнами. Теперь вокруг почти полная темнота, и единственный свет исходит от набережной, поэтому Маккензи для меня превращается в смутный силуэт.
Я выхожу из себя, приближаясь к ней.
– Что это, черт возьми, такое было?
Маккензи ставит руку на обнаженное бедро, а другой держит неблагодарную псину.
– Серьезно? – восклицает она.
