Началась эта история в молодом сибирском городе Ново-Николаевске, на третий день после Рождества. Утро страстно-нежное, а сердце неустанно жаждет любви и добра, словно горячий ледник на солнечных лучах. Встреча двух особей из разных миров — ученицы гимназии и конокрада, способная переплести судьбы даже самые противоречащие друг другу стихиры....
И чего только за эти пять лет не приключалось с Василием, иному смирному человеку как раз бы на пять жизней хватило…
7Теперь он сидел в своей потаенной избушке, матерый конокрад по прозвищу Вася-Конь, подбрасывал березовые дровишки в жарко горевшую печку и рассказывал о своей судьбе Тонечке Шалагиной, насмерть перепуганной городской барышне, которая ютилась на топчане, забившись в угол, и оттуда смотрела на него, как на неведомого зверя. И страшно, и боязно, и… любопытно.
В чугунке закипела вода, на плиту брызнули крутящиеся пузыри, и от резкого, внезапного шипа Тонечка вздрогнула.
— Ды не пугайся ты, барышня, — в который уже раз за сегодняшний день принялся уговаривать ее Вася-Конь, — никакого худа я тебе не желаю. Вернешься домой целой и невредимой, а папочке с мамочкой скажешь…
— И что я скажу им? Что скажу? — почти крикнула Тонечка.
— Да так и доложите, как есть. Чего уж тень на плетень наводить… Я за все в ответе, вали на Ваньку-косоротого, он не отбрехивается.
Он вышел в сени, вернулся оттуда с мешком мороженых пельменей, которые стучали, как камни; щедро, пригоршнями, насыпал их в чугунок, поставил на плиту сковородку и, покопавшись в углу, вытащил три здоровенных луковицы, принялся их чистить.
— А лук… зачем? — капризно пискнула из своего угла Тонечка.
— Как зачем? Поджарим на маслице и на пельмешки сверху, чтоб сытней было.
— Не надо! Я терпеть не могу жареный лук! Запаха не переношу!
— Раз такое дело… — Вася-Конь послушно положил луковицы на место и помешал пельмени.
— А здесь что? И корова есть?
— Коровы нету, а молочко имеется. — Вася-Конь снова вышел в сени, прихватив с собой мешок с пельменями, принес желтый круг замороженного молока, настрогал от него ножом толстых ломтей в чашку и поставил ее на плиту.
"Тонечку так и подмывало наговорить резкостей и отказаться от этих пельменей, настряпанных какой-то неведомой колыванской старухой, но из глиняной чашки, задымившейся на столе, пошел по избушке такой соблазнительный запах, что она невольно проглотила слюнку и, посидев еще для порядку в своем уголке, все-таки села за стол.
