Док опять почувствовал тихую, золотистую грусть. Музыка смолкла, гости сидели молча. Док принес книгу и ясным глубоким голосом стал читать:"
"И поныне,Коль предстанет душе моей образ любимой,Чье лицо – распустившийся лотос, чьи груди –Два плода, золотым напоенные соком, чье телоПламенеет от раны, стрелою любви причиненной,Не познавши любви до меня в своей младости чиСразу сердце мое погребается снегомИ поныне,Коль увидел бы я ее передо мноюРаспахнувшую очи, с ланитою плавнойПодведенной до уха, до маленькой мочки пунцовойЛихорадкой тоски от разлуки со мною больную, –Из любови моей я б утешные сделал качели,Ночи вечным любовником день бы я сделал.
И поныне,Коль вернулась бы снова с очами как звезды,Утомленная ношей любви своей юной,Я бы снова голодным рукам-близнецам ее отдал,Снова пил бы я сладость хмельную из уст ее нежных,Словно шмель, что стремится грабителем к лилии белоСокровенный у лилии мед отбирает.И понынеМои очи, вокруг не глядящие боле,Кажут мне лики милой утраченной девы.Украшенья златые ласкают прелестные щеки;О чистейший, белейший, нежнейший, дивнейший пергамент,На котором уста мои лунною ночью писалиПоцелуев стихи и уже не напишут.
И понынеС смертью споря, является мне колебаньеВежд, припудренных нежно, весь сладостный образДивно-хрупкого тела на ложе в усталости счастья;Мне отраду дарившие, рдевшие нежно, живыеДва цветка – два сосца над высокой повязкою; свежестьАлых уст; не забуду вовек я утраты.И понынеСреди торжищ твердят, что была она слабой,Полюбить меня силу имевшая; жалкиЭти люди, что все покупают и самиПродаются за деньги; а ты же была неподкупна:Раджа трех городов не сумел привести тебя златомНа высокое ложе; пребудешь всегда ты со мною,Облекая мне душу, как тело мне платье.
И понынеЯ люблю ее продолговатые очи,Чей взор ласковей шелка, чьи грусть и веселостьНепрестанно друг друга сменяют, чьи томные веждыЛишь смежатся, их тень благодатная сердцу помнитсяНовым взором пречудным; люблю я и благоуханностьСвежих уст; и власов невесомые пышные волны;Легкость дивных перстов; тихий смех украшений.
И понынеПомню я, как на ласки мои отвечалаТихой лаской, с душой моей душу сливая,И в любовном огне никогда не бывала бесстыдной,Как богине своей любострастной служащие жрицы,Изощренным чьим играм горящий светильник свидетельИ которых сон на пол нагих уроняет.[12]Филлис Мэй, не стесняясь, рыдала, когда он кончил, сама Дора приложила к глазам платок. Элена так захватили звуки, что значение слов совсем от него ускользнуло.
