В тяжёлой битве дождя и ветра, стену обкатывали хлопья капель, как бы отражаясь в стеклах. Шелестов сидел в кресле, прислушиваясь к пилотской рубке, где мотор гудел и фюзеляж дрожал. Перед ним, над головой Буторина — виднелись его стриженые волосы под ежиком.
– Новобранцы? – подсказал Сосновский.
– Мужики, лет по сорок или по пятьдесят некоторым. Здоровенные, мордатые, матерые какие-то. И смотрели недобро.
Врач пожала плечами и опустила голову. «Вот это наблюдательность, – мысленно восхитился я. – Никто бы внимания не обратил, а она на такие мелочи обратила внимание и связала все воедино. С одной стороны, новенькая форма, неношеные сапоги – в этом ничего удивительного. Сосновский правильно предположил, что это были молодые солдаты, только что призванные на службу. Но с ними те, кто в истрепанном, пробитом обмундировании.
Увы, с того момента, когда неизвестные уехали с госпитального двора, прошло уже несколько минут.
– Товарищ майор, я прошу вас! – заговорил он торопливо и как-то слишком уж театрально стискивая руки перед собой.
– Что вы хотите? – спросил я, уже понимая, что откажу в просьбе. Не до него. Да, противное такое слово и состояние противное, когда ты отказываешь в просьбах людям, которых должен защищать, ради которых ты служишь, воюешь, ежедневно рискуешь жизнью.
– Возьмите меня с собой! – начал умолять мужчина. – Меня никто с собой не берет, никто не хочет помочь мне, и все отмахиваются, как от назойливой мухи.
– Вон военные были на машинах. Почему вы к ним не обратились? – нахмурился я, злясь на самого себя.
– Да поймите же, что со мной величайшие ценности, достояние человечества, мировой культуры! – выпалил мужчина. – А эти военные, про которых вы мне говорите, они посмеялись и дали мне пинка под зад. Причем не фигурально.
