Я рассказываю ей правду о шантаже. Она уходит...
Давление распространилось на мою грудь.
Черт. Если у меня случится сердечный приступ посреди Эйфелевой башни во время разговора с Кристианом, я никогда не услышу конца этого.
— Твой выбор, Руссо, — его голос стал нетерпеливым. — Каков наш следующий шаг?
Он не сказал этого, но я услышал предупреждение в его голосе. Он точно знал, почему я колеблюсь, и был не слишком впечатлен.
Я закрыл глаза. Мигрень накатывала с нарастающей силой.
Этот человек шантажировал тебя и угрожал жизни твоего брата.
Скажи слово, и ты навсегда освободишься от Лаусов.
Я должен был избавиться от шантажа. Независимо от моих чувств к Вивиан, на кону стояла жизнь моего брата, и я не мог рисковать утечкой этих фотографий. Романо содрал бы с него кожу живьем, если бы узнал, что Лука прикасался к любой женщине в его семье, тем более к его любимой племяннице.
Если я уничтожу шантаж, ничто не помешает мне отомстить Фрэнсису. Я мог бы оставить прошлое в прошлом, но он этого не заслуживал.
Воспоминание вычерпало все эмоции с той встречи и вылило их в яму моего желудка.
Шок. Неверие. Гребаная ярость и на брата, и на ублюдка, которому хватило наглости явиться без приглашения в мой офис и шантажировать меня.
Нет, Фрэнсис Лау не заслуживал от меня никакой пощады.
Я повернулся спиной к столовой. Холодная окончательность поселилась в моей груди, когда я принимал решение.
Повесив трубку, я вернулся к ужину и изо всех сил старался вести себя нормально. Вивиан ничего не сказала в ресторане, но, когда мы вернулись в отель, она бросила на меня обеспокоенный взгляд.
— Все в порядке? — спросила она. — Ты был тихим после звонка.
— Все в порядке, — я стряхнул с себя куртку и избегал ее взгляда. — Просто досадно, что он прервал наш ужин.
— Все равно ужин был хорошим, — она вздохнула и села на кровать с мечтательной улыбкой. — Этот десерт будет сниться мне до конца жизни.
— Десерт, а не я? Я обиделся.
Вивиан закатила глаза.
— Не все крутится вокруг тебя, Данте.
— А должно, — я улыбнулся тому, как она сморщила нос, даже когда мое сердце сжалось.
На первый взгляд, наш разговор был игривым, как всегда. Но под легкомысленностью тикали часы, слышные только мне, отсчитывая мгновения нашей совместной жизни.
Я должен сказать ей правду. Если не сейчас, то, когда мы приземлимся в Нью-Йорке. Рано или поздно она все равно узнает, и я хотел, чтобы она услышала это от меня.
Но мысль о том, чтобы рассказать ей о шантаже и разрушить последние идеалистические представления, которые она имела об отце, признаться в том, что я уполномочил Кристиана сделать... она разрывала меня, как нож в груди.
Это были наши последние минуты вместе, и я был достаточно эгоистичен, чтобы присвоить их себе.