Бентли каким-то образом сфотографировал меня в баре, когда я заказывала напиток и отвлеклась. В кадр попала и его рука, на которой красовался его любимый Ролекс.
Не знаю, что заставило его сделать это — может быть, страховка или шантаж, но этот человек действительно был глупее кучки камней. Фотография была для него еще более убийственной, чем для меня.
— Я встретилась с ним после того, как он позвонил мне и сказал, что хочет поговорить. — Я положила телефон обратно на стол. — Это он сделал мне предложение, Джорджи. — Я не стала вдаваться в подробности того, что он сказал.
Все произошло так быстро, что я чуть не пропустила. На лице Джорджии мелькнуло выражение, достаточное для того, чтобы я подумала, что в раю были проблемы еще до того, как мы с Бентли встретились.
— Ты лжешь.
— Вру ли о вазе Lalique, которую ты бросила ему в голову? — она застыла как вкопаная.
Ваза была маленькой, специфической деталью, о которой я никогда бы не догадалась сама, если бы Бентли не рассказал мне — Джорджия не имела привычки швыряться дорогой домашней утварью в детстве.
— Это ничего не значит, — сказала она, ее цвет лица стал на несколько оттенков бледнее, чем когда она вошла. — Это могло просто всплыть во время вашего разговора.
— Верь мне, или нет. Это не моя работа — убеждать тебя в неверности твоего мужа. — Мой голос похолодел еще сильнее. — Но есть старая поговорка, Джорджи: если он изменяет с тобой, значит, он может изменять и тебе. — Я сделала паузу, позволяя мелочности взять верх. — А еще есть другая поговорка: Карма — сука.
Воспоминания прошлого вернулись на лицо и шею Джорджии в виде красных пятен.
— Вот почему никто не хочет быть рядом с тобой, Слоан, — шипела она. Когда она чувствовала угрозу, то выпускала когти, и сейчас они сверкали в свете фонарей, острые и смертоносные. — Ты — бессердечная змея, и всегда ею была. Ты даже не заплакала, когда умерла мама. Что за больное, бессердечное чудовище не прольет ни слезинки, когда его матери не станет?
Лед наполнил мои вены, заморозив меня изнутри.
Я могла вынести все, что она говорила о нас, о Бентли или об отчуждении, но, как и подобает Джорджии, она зацепилась за единственную слабость, которая у меня осталась, — мысль о том, что со мной что-то не так, что я сломлена, потому что не чувствую того, что должны чувствовать «нормальные» люди. Страх, что я чудовище в человеческой одежде, лишенное сострадания и неспособное устанавливать подлинные связи.
Я знала, что это не совсем так.
