То есть… — Однажды ему довелось взять в руки шпагу в тюремной камере Фаунт-Ройала, но, скорее, чтобы избавиться от нее, нежели чтобы ею воспользоваться. Вряд ли это стоит даже упоминать. — Мальчишкой… то есть в детстве… я состоял в портовой шайке оборванцев. То была, конечно, не настоящая шайка, а так… горстка сирот. Я и сам сирота.
— Ты это сейчас к чему рассказал?
— К тому, что мы дрались на палках. Будто на шпагах. Ну, понарошку.
— И что, ты кого-нибудь убил такой палкой?
Грейтхаус подошел вплотную и навис над ним, точно великан. Причем с каждой секундой он и его тень на стене будто увеличивались в размерах — по крайней мере, в глазах Мэтью.
— А вообще, убивать приходилось?
— Драться умеешь? Врукопашную?
— Я… с мальчишками-то мы, конечно, дрались. Но то было очень давно, я теперь другой человек. Полностью изменился.
— Этот навык следовало сберечь.
Грейтхаус осмотрел Мэтью с ног до головы — словно впервые видел. Лицо его в свете фонаря казалось надменным и презрительным. Он либо обладал сверхъестественной способностью моментально выводить алкоголь из организма, либо просто мог осушить бочку эля и глазом не моргнуть.
— Больно ты малахольный, — сказал Грейтхаус, обходя Мэтью по кругу. — Прозрачный, как вода, и бледный, как лунный свет. На солнце и свежем воздухе не работаешь?
— Моя работа предполагает… умственный труд, сэр.
— Вот в этом беда современной молодежи. Сидите целыми днями на пятой точке и называете это трудом. Значит, умником себя считаешь? В шахматы играть ты и впрямь мастак… Так вот я тебе скажу, что это все тлен. Ты гниешь изнутри. Уже больше на привидение похож, чем на человека. Откуда у тебя этот шрам? Об шахматную доску головушкой приложился?
— Нет, сэр, — ответил Мэтью. — Я… с медведем схватился.
Грейтхаус замер на месте.
— Позвольте узнать, — выдавил Мэтью, — откуда ваш шрам?
— А это мне третья по счету жена разбитую чашку в голову метнула.
— Вопросы тут задаешь не ты! — рявкнул Грейтхаус. — Вопросы задаю я, понял?
Какое-то время он продолжал нарезать круги возле Мэтью, затем остановился прямо напротив.
— Я тебе лучше другой шрам покажу, глянь-ка. — Он расстегнул сорочку с рюшами и продемонстрировал Мэтью поистине безобразный коричневый шрам от левой ключицы до центра груди. — Это меня кинжалом ткнули пятого марта тысяча шестьсот семьдесят седьмого года. Убийца в монашеской рясе прямо в сердце метил, но я успел поймать его за руку. А вот еще. — Он стянул сорочку с правого плеча и показал багровый кратер. — Мушкетная пуля, двадцать второго июня восемьдесят четвертого. Выбила мне плечевой сустав. Повезло, конечно: кости остались целы. Пуля прошла сквозь женщину, что стояла в тот момент передо мной. И сюда глянь.