Загадочная воровка баронесса фон Шталь грабит богатых неверных мужчин, восстанавливая справедливость. Сыщик Алексей Пушкин видит в ней не преступницу, а женщину, достойную любви. Между охотником и добычей разгорается опасная игра страсти и риска.
– Во что Немировскому обошлось, чтобы пристав взвалил вину на цыгана?
– Да что ты, Лёшенька! – Василий Яковлевич расстроился. – Брылкин, конечно, хитрец известный. Но чтобы убийство покрывать… Нет, тут денег Немировского не хватило бы. Народ в то время другой был. За год убийств – раз, два и обчелся. Не пошел бы пристав на такой подлог. А что тебя смущает, дружочек? Убийство по ревности – самое милое дело.
– Прошедшей ночью в том же номере гостиницы «Славянский базар» второй брат Немировский пустил себе пулю в лоб. Как нас хотят убедить.
Василий Яковлевич не знал, что тут подсказать.
– А ты на этот счет сам-то что думаешь? – только и спросил он.
Пушкин не ответил, о чем-то задумался. Настолько глубоко, что, казалось, не вполне замечал, где пребывает. Лелюхин легонько тронул его за рукав.
– Алексей, пора бы возвращаться.
На него взглянули невидящим, отстраненным взглядом.
– Возвращаться, – проговорил Пушкин.
– О чем ты, друг мой?
– Если формула верна, то сегодня…
Не досказав самого важного, Пушкин бросился вниз по улице, где темнела замерзшая пролетка. Забыл о спутнике, как будто его и не было. Такое поведение показалось вызывающим. Особенно для старых друзей. Помогай после этого: и пристава нашел, и пристава разговорил, и узнал все, что Пушкин хотел узнать. И какова благодарность? Бросил на темной улице. Василий Яковлевич темноты, конечно, не боялся, но честно хотел обидеться. Только обида никак не шла. Больно интересно было узнать, какая такая идея осенила его друга, что бросился бегом без оглядки.
В отличие от коллег из сыска Лелюхин не посмеивался над известной формулой Пушкина, которую толком никто не видел. А относился к ней с некоторым недоверием. Сейчас ему до жути хотелось узнать: в чем формула верна? И вообще: что должно случиться?
Лелюхин пожалел, что не увязался за Пушкиным. Но было поздно. Пролетка исчезла в мутном тумане.
И куда он отправился?
17За конторкой портье возвышался господин, который казался фонарным столбом, качавшимся от ветра. Что бывает, когда излишнему росту сопутствует худощавость сложения. Поклон его был странного свойства: тело уже нагибалось, а голова отставала и, нагоняя, делала резкое движение, будто намереваясь стукнуться лбом о конторку. Портье глянул на позднего визитера немного свысока, спросив, чем может служить.
– Где Сандалов?
Вопрос был произнесен излишне строго, если не сказать надменно, чего Конторовский не одобрял.
– Старший портье изволил с утра захворать.
