Джеймс провел последние две недели в стрессе и беспокойстве: Анна постоянно наводила на него беспокойство, а ее внезапное исчезновение вызвало еще большее замешательство. Вдобавок к этому канцелярия отказывалась отвечать ни о чем, что лишь усилило его уверенность в том, что Анна таит какие-то тайны. Он был готов на все, чтобы разобраться и вернуться к нормальной жизни....
Хотя он вряд ли этому обрадуется, если его еще откачают, а вот мне бы пора уже вспоминать о лучших моментах своей жизни.
Эта летящая в меня дрянь, от нее невозможно защититься и даже уклониться, относится она к разряду запрещенных заклинаний и мало кто этим пользуется, потому что если жертва умирает, то и тот, кто это сотворил, получает по полной и мучается до конца своей жизни.
Что же, Аделаида, кажется, считала, что игра стоит свеч, хотя не исключаю, что ей просто нечего терять.
Вот два амбала все-таки грубо хватают принцессу, интересно, какими способами она все же успела просочиться через эту парочку? И вот еще! Где Людвиг?
И почему мне не вспоминается ничего замечательного?
Черт, наверное, надо было соглашаться, когда Джеймс предлагал интим, сейчас было бы что вспомнить, а то так получается и похоронят, считай, как Елизавету Первую.
Стало так обидно, что я даже, кажется, шмыгнула носом.
Нет, если выживу, то отдамся первому встречному-поперечному.
Эх, Анька из Воронежа, тебе помирать тут в другом мире, а у тебя в голове полная белиберда.
Молния уже была на подлете, я, наверное, даже ничего сильно умного подумать не успею? Хотя какая разница, все равно ведь никто об этом не узнает!
Как внезапно прямо передо мной вырос Людвиг.
Появление Людвига стало для меня полным шоком, для молнии, видимо, тоже. С распахнутыми от ужаса глазами я смотрела, как заклинание буквально пронзает грудь Людвига и останавливается.
Но как такое вообще возможно? Она же должна была попасть в меня? Должна была уклониться, облететь, я должна была умереть. Что за чертовщина происходит?
Сердце, казалось, словно остановилось, а волосы по всему телу встали дыбом, к глазам подкатили слезы, а зубы ощерились, словно я была диким животным.
С моих губ сорвался злобных рык, пока руки каким-то уж очень автоматическим движением подхватывали Людвига и совершенно внезапно прижимали его к себе.
Он был мягкий и теплый. Живой.
Вот только глаза закатывались."
"– Я вас так любил, – прохрипел он, а на его губах стали выступать маленькие пузырьки крови.
