А когда драконы уже поднялись в воздух, монахи со страхом почувствовали, как скакнуло напряжение стихии — и сквозь небольшие оконца в терновнике увидели, как крылатые ящеры обратились в людей и полетели вниз, к оплетенным духом-защитником крышам Города-на-реке.
Настоятель Оджи не успел даже воздеть руки — как ощутил уже привычно тонкое вмешательство бога равновесия.
Желтый выровнял баланс так быстро, что драконы успели обернуться обратно и вновь поднялись в воздух. Слава богам, что на спинах у них в тот момент никого не было.
Но стало очевидно, что уходить всем придется на своих ногах — ведь никто не знал, когда напряжение стихий снова упадет.
Около 4.30 по Рудлогу, 2.30 по Инляндии, 7.30 в Истаиле
Матвей Ситников проснулся оттого, что ему стало невыносимо жарко. Он не мог лежать — на грудь словно давила чугунная плита, и потому сел на койке, обхватив голову руками и тяжело дыша.
Вокруг спали измотанные защитой хутора бойцы. Матвей несколько мгновений тупо искал взглядом Димку. Пока не вспомнил, что он сейчас в лазарете.
Не хватало воздуха. Он сглотнул сухим ртом, попытался подняться и тут же рухнул обратно на кровать. Все бы отдал, чтобы выйти наружу. Наверх. В прохладу. Подышать.
В гудящей голове мелькали обрывки только что увиденного сна — какие-то мгновения, несколько кадров, пара фраз, но из-за жара Матвей не соображал ничего.
Он попытался сосредоточиться. Не вышло. С телом творилось что-то невообразимое. Непонятное.
Сердце болело и колотилось так гулко и быстро, что заломило в висках. Во рту стоял привкус крови — а жар все усиливался, пока ему не стало казаться, что по жилам течет жидкий огонь.
Он привычно попробовал излечить себя, с трудом вспомнив, что вообще это умеет, — но пальцы словно поймали воздух, и не почувствовал он привычных струн стихий, и виты своей не почувствовал. Он словно оглох и ослеп. Выгорел? Выгорел!
От последнего усилия его затрясло, сердце зашлось на грани возможного, голова раскалывалась так, что из глаз потекли слезы… мышцы по всему телу свело до потери чувствительности. Матвей понял, что сейчас умрет — и открыл рот, чтобы позвать на помощь, но лишь замычал. Попробовал снова встать — и рухнул на пол, изгибаясь в судорогах.
Ситников очнулся на полу, от которого тянуло блаженным холодом. Он наслаждался этим чувством, пока не понял, что сейчас у него ничего не болит. И кожу покалывает так, будто…
Он с трудом поднял руку с вздутыми, почерневшими от нагрузок венами и щелкнул пальцами.
