Сначала его грели женские тела – и не сказать, что это не доставляло ему удовольствия, – затем стало прохладнее, и сквозь сон он слышал уже и перестук дров, заправляемых в печь, и треск огня, и тихие расспросы Далин – бывшая рабыня Венин в ответ что-то сипела, старательно выговаривая слова.
Рана на спине почти затянулась, сон убрал телесную немощь, и когда по домику потек запах свежих лепешек, жаркого и каши, Макс открыл глаза. Потянулся – ничего уже не болело, расправил крылья, напрягая мышцы, взглянул на замолчавших женщин.
Отдохнувший организм прямо-таки требовал устроить праздник плоти. Но две женщины рядом – все равно, что ни одной. Позовешь одну, вторая обидится, затаит ревность, а им еще жить вместе.
– Накрой стол, Далин, – сказал, поднимаясь, – я скоро опять уйду. Венин, подойди ко мне.
Губы Далин расстроенно дернулись, но она сноровисто захлопотала у стола. Бывшая рабыня положила на стол кусок лепешки, сунутый сердобольной хозяйкой, приблизилась. Макс положил руку ей на грудь, начал простукивать вокруг пальцами второй руки.
– Больно здесь?
Она помотала головой.
– Подыши глубоко, – она не поняла, и Макс показал. – Вот так.
Венин старательно начала вдыхать-выдыхать, а он слушал – и ухом, и рукой, – но хрипов не было, вибраций тоже. И температура нормальная, и слизистые не бледные. Удивительно. То ли вчерашний приток силы позволил ему излечить утопленницу так, что не пошло ожидаемых проблем на сердце и легкие, то ли здесь на редкость жизнестойкие люди.
Далин прислушивалась к ним и облегченно улыбалась, и Тротт, на мгновение почувствовавший привычное раздражение в адрес женщин, встал и вышел из дома.
Во дворе вовсю уже жарило солнце, деловито рылись в траве лохматые куры, и Макс, ополоснувшись из ведра, принял из рук младшего сына Далин полотенце, потрепал его по черноволосой голове, вытерся. Мысли, подстегнутые ледяной водой, стали острыми, конкретными."
"Главное сейчас – найти дар-тени, которая, если не соврала старуха, бродит где-то в опасных влажных лесах побережья. А до этого решить ещё пару вопросов. И уйти, наконец, наверх, потому что непонятно, сколько прошло времени и в каком состоянии он очнется – сможет ли вообще преодолеть сон, не выпьет ли при пробуждении все на километры вокруг? Он, конечно, завел себе будильник на понедельник, памятуя, что больше двух суток никогда не спал, но кто знает, способен ли он услышать сигнал, даже если тот будет орать ему на ухо?
После завтрака Макс зашел в свой чистый и прохладный дом, стоящий на другом конце поселения, снял со стены лук, стрелы, нож, с сожалением вспоминая свою броню, покоящуюся где-то в мешке на дне залива у Лакшии. Ту он заказывал у местного умельца-кузнеца и потом тщательно подгонял под себя.