В коридорах, заставленных койками с ранеными, где то и дело провозили накрытый труп бойца, не пережившего операцию или умершего от яда инсектоидов, было не до светских разговоров.
Во второй половине дня, во время короткой передышки между процедурами, меня вновь накрыли дурнота и слабость — в ушах зашумело, я кое-как успела прислониться спиной к прохладной плитке стены и сползла на пол. Очнулась от запаха нашатыря — обеспокоенная вторая медсестра, с которой мы проводили процедуры, склонилась надо мной и звала по имени.
— Все в порядке, — сказала я хрипло, когда она помогла мне подняться. Голова кружилась, к горлу подкатила желчь. — С утра не поела просто. Подмените меня, Нелл? Я на десять минут в столовую схожу.
— Конечно, — кивнула пожилая медсестра. У Нелл муж тоже воевал на фортах, дети уехали в Пески. Звали ее с собой, но она осталась работать в госпитале. ""Хочу быть здесь, если привезут моего героя"", — говорила она со смешком. Но в глазах ее тоже был страх.
По пути я зашла в служебную уборную — умыться холодной водой, потому что в глазах опять темнело, — но, когда склонилась над раковиной, меня вырвало. Я плескала в лицо воду, полоскала рот, но меня все скручивало, пока не закаменел живот, а я не расплакалась, — и только тогда захолодел брачный браслет и мне полегчало.
""Потому что нужно есть, Марина, и начать уже ответственно относиться к своему здоровью. Ради ребенка. Здесь тебе никто об обеде напоминать не будет"".
Я вытерла слезы и слабо улыбнулась себе в зеркало. Еще и трех месяцев не беременна, а мысли об ответственности приходят чаще, чем за всю прошедшую жизнь. Если так пойдет, я точно стану правильнее Ангелины и чувствительнее Васи.
""Ты сама-то в это веришь?""
Я покрутила красным опухшим носом, скептически глянула на себя в зеркало и хмыкнула. Когда рожу, обязательно набью себе под сердцем имя ребенка, чтобы помнить обо всем, что происходило, когда я носила его.
""Обязательно, — с интонацией психиатра вторил мне внутренний голос. — А сейчас — есть""
Когда я вернулась из столовой, мое улучшившееся настроение снова померкло: у входа в процедурную обнаружились не только ожидающие перевязок и уколов больные, но и три гостьи. Рыжие, модно одетые, благоухающие дорогими духами, неуместными в пропахшем лекарствами коридоре. Это были супруга бывшего мэра госпожа Фемминс, стройная и очень ухоженная, промокающая сухие глаза платочком, и ее дочери шестнадцати и семнадцати лет — они были представлены мне во время первого визита. Я прошла бы мимо — но жена Фемминса, увидев меня, заломила руки, протянула их ко мне и на глазах у врачей и больных упала на колени.
— Ваша светлость, — возопила она. Из глаз ее, как по команде, потекли слезы. — Прошу вас, помилуйте моего бедного мужа.