В уютном кабинете Улафа собрались два труженика знаний: он и его давний друг. Романтика их прошлого исчезла вместе с родственным прозвищем, но оставила глубокую связь. Даже до прихода письма Амалии, Улаф не знал об ушедшей своей тетушке. За границей он набил багаж знаний и опустил в постель одиночества. Теперь его интересы раскидались далеко за пределами родного города, сквозь длины странствий на Европейских университетах: Берлин, Париж и Лондон....
Похоже, «Корона скифа (сборник)» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Потом встряхнул головой:
— Согласен! Но как же к ним подойти? И как потом самому спастись от полиции?
— А вот это мы сейчас обсудим! — обрадованно отозвался Шершпинский, пройдемте куда-нибудь к камину, а то я в этих рехмотах продрог ужасно, да прикажите подать красного вина…
А в то же самое время в доме татарина Ахметки Хакимова сидели в полуподвальной комнате за столом с четвертью вина трое: Петька Гвоздь, Сашка Сажин и сам Ахмет.
— Шершня надо распотрошить как можно скорее да смываться отсюда, легавых слишком много.
— Всяко смотрят. Глаз как щелка делают. Шершень другой день из дома носа не кажет.
— Сидит? Небось не отсидится. Выпьем за успех! Возьмем золото у Шершня, тебе, Хамитка, долю дадим да и свалим! — поднял стакан с вином Сажин.
Гвоздь сказал:"
"— Надо выпить за тех, кто под запором да за тех, кто под забором, да за тех, кто в тайге-матушке лежать остался. Фильку жалко да Демку.
— Демку — да! — отвечал Сажин, а Фильку чего жалеть? Мы его в побег коровой и брали.
— Я почти не ел, — сказал Гвоздь потупясь.
— Жрал, чего там! Я же видел… — засмеялся Сажин, — голод не тетка. Да ты не журись, не ты первый, не ты последний. Мы в острог не сами себя посадили, значит, и вина перед Богом не на нас. Бог людей для свободы создал, мы его волю и выполняем, когда на свободу рвемся…
В этот момент вошел татарин и, низко кланяясь Хамиту, что-то сказал по-татарски.
— Чего он?! — насторожился Сажин.
— Брандмейстер пришел, печки проверять, от перекалов горим мало-мало в нашем городе, Петербурхе, кажную зиму. Печи проверит и уйдет, мои печки харошши, трещщын нигде нет!
Хамит вышел. Друзья продолжали выпивку.
— Шершня выдоим, на Волгу подадимся. Царская рыба в низовье ходит. Купим лодки и сети. Заживем!
— Сюда еще ходи, пожалуйста! Тут одна еще печь, и тоже хорошая! — раздался голос Хамитки. Дверь отворилась, Хамитка вошел в сопровождении брандмейстера.
— Садись, служба, выпей с нами! — пригласил брандмейстера Сажин.
— Спасибо! — сказал пожарный чин, — вдруг сделал резкое движение и — пах! пах! пах! — сверкнуло три оглушительных огня из рук его.
Сажин упал замертво. Гвоздь, получив пулю в плечо, высадил табуретом окошко и сиганул в него. Раненый Хамитка вцепился в брандмейстера окровавленными руками. Вбежали татары, стали вязать пожарника.
— Убрать руки, хамье! Я дворянин и офицер! Кому говорю, мразь!
Это был Николай Николаевич Оленев.
