О, если б ты только знала!… Но после, после… Расстегни этот проклятый воротник!
– Нет, это невыносимо! – донёсся из шкафа прерывающийся шёпот.
– Сумасшедший… Вся семья сумасшедшие… Ты начал что-то говорить о Полли?
– Мальчишка совсем отбился от рук! Решено, я отправляю его на Тихий океан. Ты знаешь, по-моему, он к тебе неравнодушен. Сопляк. Я знаю, что могу полностью на тебя положиться, однако учти, что в плавании он подхватил дурную болезнь…
Гардероб качнулся, хлопнула дверца.
– Он лжёт! – истошно закричал Павел Георгиевич.
– Я вылечился! Ах, подлец!
– Что-о-о?! – страшным голосом взревел Георгий Александрович. – Как ты… Да как ты… посмел?!
В ужасе я приоткрыл дверцу и увидел такое, что было бы невозможно представить и в самом кошмарном Сне: их высочества вцепились друг другу в горло, причём Павел Георгиевич лягал отца носком сапога по лодыжкам, а Георгий Александрович выкручивал сыну ухо.
Изабелла Фелициановна попробовала было вклиниться между дерущимися, но генерал-адмирал слегка задел маленькую балерину локтем, и она отлетела к постели.
– Афанасий! – повелительно крикнула Снежневская.
– Они убьют друг друга!
Я выскочил из гардероба, готовый принять на себя удары обеих сторон, но это не понадобилось, потому что их высочества уставились на меня во все глаза, и от этого сражение прекратилось само собой.
Я случайно увидел в трюмо своё отражение и содрогнулся. Волосы растрёпаны, бакенбарды всклокочены, а к плечу прицепилось что-то розовое, кружевное – то ли лиф, то ли панталоны. От совершеннейшей потерянности я сдёрнул постыдный предмет и спрятал его в карман.
– Не… не будет ли каких-нибудь приказаний? – пролепетал я.
Их высочества переглянулись, и вид у обоих был такой, будто с ними вдруг заговорил гобелен или стенной барельеф. Во всяком случае, угроза сыно – или отцеубийства явно отпала, и я вновь поразился присутствию духа и остроте ума Изабеллы Фелициановны.
Судя по всему, о том же подумали и их высочества, потому что одновременно сказали почти одно и то же.
– Ну, Белла, ты удивительнейшая женщина, – пробасил Георгий Александрович.
А Павел Георгиевич пропел растерянным тенорком:
– Изабо, я никогда тебя не пойму… – Ваши высочества, – вскинулся я, осознав, в каком кощунственном заблуждении пребывают великие князья.
Но Павел Георгиевич, не выслушав, обернулся к Снежневской и с детской обидой воскликнул:
– Ему, ему, значит, можно, а мне нельзя? Я вовсе утратил дар речи, не зная, как разрешить эту ужасную ситуацию.
– Афанасий, – твёрдо сказала Изабелла Фелициановна. – Сходите в гостиную и принесите коньяку. Да не забудьте нарезать лимон.
Я с неимоверным облегчением бросился выполнять приказание и, честно говоря, не слишком торопился возвращаться.