Ой, ветер свищет...ой— пурга! Загрустила что-то Баба-Яга. Затушила свечку, забралась на печку, Помело— под ухо, и сопит старуха, будто нос у неё не нос, а насос... — Что за дичь? — поморщилась, переключив плеер на радио. Знакомый голос диктора на популярной FM-станции вызвал улыбку, расслабляя. Вокруг царит непонятная тишина, а легкий ветер шуршит по старым деревьям, принося с собой мрачные воспоминания и завораживающую фантастику....
Плохие у меня для вас новости: с самого утра левый царствует.
Огонь и злоба плещутся внутри, требуя выхода. Нельзя вставать, пока не возьму его в узду. Сжимаю кулаки. Дышу. Отчаянно хочется уничтожить здесь всё.
Всех.
Каждого, кто стал свидетелем проигрыша, каждого, кто видел униженным и сломленным чужой силой. Радовались в душе, что чудовище на крепком поводке и ошейник с шипами? Так я покажу вам чудовище!
“Давай поджарим их?” — тут же раздается в голове. Радостное, воодушевленное. И огонь ползёт от груди ручной саламандрой.
И так хочется поддаться этому зову. Это ведь суть моя. Уничтожать. Сеять смерть и разруху. Они заслужили. Все они…
Понимаю, что это не я, что во мне говорит зверь, пытаюсь запихнуть его обратно, но разозлён, как цепной пёс насмешками чужака, что рвется разорвать врагов в клочья. И сейчас ему все враги.
Может?…
Когда я уж почти сдаюсь, чья-то рука вдруг ложится поверх моей. Почти не касаясь, но саламандра тут же перебирается по пальцам.
“Смотри, Ядвига, любуйся! Страшно тебе? Боишься?”
Удивительно, но не нахожу в её глазах ужаса. Смотрю… смотрю и не нахожу даже отголоска липкого страха жертвы. Усмехаюсь, разбитую губу кусает острой болью.
Не боится. НЕ БОИТСЯ!
Дикая мысль разрезает сознание острым клинком тоски. Почему она? Почему сейчас? Сжав зубы, тяжело вздыхаю: кровь уже не течет из носа.
«Живучая ты скотина, Горыныч».
Ошалелый, понурый иду за ней следом, пытаясь сложить внутри итоги паршивого вечера.
«Эх, Яда. Не к добру тебя в наше Навье занесло. Какие бы цели старший Кощей не преследовал, на погибель ты здесь. Нашу ли? Свою ли? Леший знает».
Зайдя в кухню, отрава закрывает дверь. Устав держать лицо, позволяю себе тяжело осесть на лавку.
— Что? — так смотрит, будто душу глазюками своими вытянуть хочет. Руки тянет. Я даже не сразу понимаю, зачем. Прислушиваюсь к себе. Пальцы ее ловкие, беспокойство ее льстит.
Никак не могу понять, почему не орёт, до одури, от увиденного.
Слишком спокойная, как ничего не произошло. Пусть силу Кощееву человечка рассмотреть не могла, но так должна понимать, что случившееся — её вина. Раскаивается? Потому такая ласковая вдруг? Я же не нравлюсь ей. Чувствую, что не нравлюсь. Кощеев нравится. Не я.
— Насколько бы было проще, если бы ты наша была. — Раздраженно веду плечом, смахивая ладонь стажерки.
