Он держал капсулу в паре дюймов он неизбежности массового уничтожения и не мог сдвинуться с места, завороженный тем зрелищем, которое вдруг подарило ему сознание. За мгновение он вспомнил множество разговоров с друзьями о том, до какой степени расчеловечивания должны были докатиться те мерзавцы, которые запустили маховик глобальной войны. Было ли в канувшем мире хоть что-то, что могло упредить их роковое решение? Он вспоминал потерянных друзей и родных. Вспоминал ту борьбу, что они вели когда-то против банд. Вспоминал казнь Чермета и его отлетевшую голову. От всей этой мешанины, что вдруг затмила решение привести адскую машину в действие, уже кружилась голова и пробирал озноб…
Крашенинников заметил странное состояние Жарова, будто он совсем выпал из реальности, и едва заметно, стараясь не шаркать подошвой по бетонному полу, стал медленно приближаться.
– Ты, правда, думаешь, что с двумя свежими пулевыми ранениями одолеешь меня раньше, чем я тебя застрелю, Миша? – послышался хриплый и какой-то замогильный голос Жарова. – Стой, где стоишь…
Михаил вздрогнул. Как вообще он заметил в таком состоянии?
Но Жаров, похоже, видел сейчас все. Он видел мертвую Кристину с ребенком, уцелевших вилючинцев, надеющихся выстоять и победить. Он видел, как все сплотились в битве за жизни тех, кто оказался в подводной лодке после цунами. Он видел и само всесокрушающее цунами и то, как мичман Самсонов, вопреки всему, смог вывести тральщик из стихии целым и невредимым. А еще он видел того странного человека с фотоаппаратом в руинах старого кинотеатра, за несколько дней до конца света. Видел, как они подростками играли в «квадрат», и яркую вспышку. Шум падающего вертолета, хлопок лопнувшего мяча и крики Никиты, когда на нем загорелась одежда. А потом уже взрослый Никита Вишневский, совсем недавно, произнес:
– Что может быть мужественней, чем сказать дьяволу – нет?
– Оля… – выдохнул Жаров, тряхнув головой. – Оля, ты, правда, беременна?
– Да, – тихо отозвалась Собески. – Это правда…
– Тогда уходи. И ты, Миша. Уходите. Садитесь в свою машину и…
– Андрей, это двенадцать мегатонн. И двадцать минут в лучшем случае, – возразил Крашенинников. – Мы просто не сможем… Да и как быть с остальными людьми?
Жаров зажмурился, чувствуя острую боль от того, в какой жуткой и неистовой схватке сейчас находятся его решимость и сомнения.
– Я не знаю, – простонал он. – Я не знаю, что мне делать.
– Тогда я скажу тебе, чего не делать, – подал голос Сапрыкин. – Отдай мне детонатор. Остановись.
– И тогда они победят…
– А вот с этим я бы поспорил.
– Тебе нечего предложить для победы над этими уродами, дядя Женя. Нечего…
– Отдай мне детонатор, Андрей.