В запущенном огороде бывшей архиерейской усадьбы жарится весна — тяжелая влажно-черная почва окружена паром от тепла. Птицы беззаботно лазают, мурлыкают над кормушками и скукоженные от тепла хвосты колеблются у веток. Здесь царит мир природы на грани буйной жижи, где даже страх открыто выглядывает из теней конюшен....
Берег моет здорово. Через три-четыре года может и собор навернуться.
— Что ты говоришь? — Андрей Николаевич подскочил. — Да там же не мыло никогда!
— Не знаю, — пожал плечами внук. — Теперь берег валится по метру в год, а то и больше.
— Вот как, — задумчиво произнес дед. Коля напрягся, потянулся к деду.
— Что с тобой?!
— Ничего…
— Но у тебя лицо страшное!
Андрей Николаевич зачерпнул квасу, выпил и остатки полил себе на голову.
— Перепарились немного, — отфыркиваясь, объяснил он. — Или угар остался…
Внук сдернул с гвоздя брюки, достал папиросы и закурил.
— Что в райкоме сказали? — спросил дед.
— Дорого, сказали, музей этот обойдется, — пояснил Коля. — Денег таких нет. Надо строить материальную базу коммунизма.
— Потом он дороже обойдется, — сдержанно проговорил Андрей Николаевич. — Не сказать и во сколько…
— Ты что имеешь в виду? ..
— Ничего, — бросил дед. — Дорого встанет, и все. Пошли!
Не дожидаясь внука, дед распахнул дверь и нырнул в огненный жар.
— Поддай!
Коля молча зачерпнул кипятка, изловчился, чтобы не ошпарило, и выплеснул на каменку. Нити черной сажи под потолком закружились вихрем, прильнули к закоптелым доскам, словно кошачья шерсть. Коля взял было часы с подоконника, но отдернул руку: накалились.
— Не баня, а карибский кризис, — буркнул он. — Вроде переборщили.
— Терпи, — сказал дед. — Кстати, что там, на Кубе-то?
— На Кубе революция. Американцы душат, наши, как всегда, помогают, — без интереса сообщил Коля.
— Значит, она все-таки жива, — медленно проговорил дед. — Жива, зараза…
— Кто? — спросил внук, натягивая шапку.
— Кто-кто! — неожиданно разгневался Андрей Николаевич. — Мировая революция, вот кто!
Внук присвистнул, хотел съязвить, уже и губы сложились в усмешке, но, видно, передумал. Он забрался на полок, сел рядом с дедом и поболтал ногами.
— Послушай, дед, — неторопливо начал он. — Ты все время темнишь, все время себе на уме. Но со мной-то, в бане, можно говорить откровенно? Или ты меня презираешь, что я в органы попал?.
— Что я тебе натемнил? — проворчал дед, укладываясь на полке. — Поддавай!
— Погоди, дед, — миролюбиво сказал Коля. — Не обижайся. Допустим, что ты делал в женском монастыре в тридцать третьем?
— В тюрьме сидел, — буркнул Андрей Николаевич. — Что я всю жизнь делал?
— Вот видишь, когда признался!
— А ты меня раньше не допрашивал! Это сейчас научился…
— Мог бы и сам рассказать, без допросов, — обиделся внук.
