В запущенном огороде бывшей архиерейской усадьбы жарится весна — тяжелая влажно-черная почва окружена паром от тепла. Птицы беззаботно лазают, мурлыкают над кормушками и скукоженные от тепла хвосты колеблются у веток. Здесь царит мир природы на грани буйной жижи, где даже страх открыто выглядывает из теней конюшен.
Жаворонок позвенел еще немного, и все стихло.
Опомнилась мать Мелитина, отыскала глазами икону Андрея Первозванного, взмолилась:
— Святой Апостол! Помоги тезоимцу Твоему Андрею! Спаси его от беспутья. Дай дороги. Дороги дай!
И замолчала, спохватившись, что молится неверно, плохо, не по канону, а, словно кликуша, выкрикивает слово, когда надо выпускать его, как голубя выпускают из рук. А еще поняла, насколько огрубело сердце к сыну, и образ его померк в душе, истерся, будто золотая монета. Молитва же не получается оттого, что остыла к Андрею та страстная любовь, с которой ехала она на Беломорканал. Угасла, как угасает догорающая свеча, и стала страсть бесстрастной.
Но зато насколько сильна любовь к духу нерожденного сына! К свету, что исходит от него! К пению жаворонка! Стоит услышать, и трепещет душа, как птичка, зажатая в кулаке. Почему она забыла совсем о детях земных? Плохо это или хорошо?
— Плохо, плохо, — горюющим, сострадательным голосом отозвался апостол Андрей. — Нельзя забывать земных детей.
— Я не забыла! — воскликнула мать Мелитина. — Любви материнской в душе не осталось…
— Плохо… Но я помогу тебе, совет дам. Но ты его исполни.
Колючей искрой пробежало сомнение — не искушение ли? — однако потухла искра.
— Исполню! — страстно сказала мать Мелитина.
— О дороге сына в дороге следует молиться, — произнес Апостол. — Иди и трудись. Чем больше верст пройдешь, тем крепче и слышней будет молитва твоя. Не медли, ступай!
— Благодарю тебя, святой Андрей! — воскликнула мать Мелитина. — И ты помолись о сыне моем! Попроси Господа о пути!
— Ступай, помолюсь, — согласился Андрей Первозванный.
И в тот же миг исчез храм, а вокруг очутилась изгородь из колючей проволоки. А снег густо сыплет и цепляется за каждую струну, прихорашивает ограду. И часовые на вышках подустали за долгую зимнюю ночь. Рассвет изгонял злобу, и усталые в ночном сиротстве души возвращались к ним, обогревали разум и затыкали пулеметные стволы…"
"Сенбернара привезли в лагерь и поставили на довольствие всего месяц назад, и он еще не успел обвыкнуться в тесном, вонючем собачнике. Огромную самку держали в отдельной загородке, опасаясь, как бы она не порвала в драке собак поменьше — овчарок, полукровок и цепных дворняг. Люди, занимающиеся собаками, еще плохо разбирались в них, тем более что сенбернар для них был псом невиданным, и они поступали по своей логике: мол, чем больше собака, тем больше в ней злобы и жажды властвовать, тем беспощаднее она к своим слабым соплеменникам.
