В запущенном огороде бывшей архиерейской усадьбы жарится весна — тяжелая влажно-черная почва окружена паром от тепла. Птицы беззаботно лазают, мурлыкают над кормушками и скукоженные от тепла хвосты колеблются у веток. Здесь царит мир природы на грани буйной жижи, где даже страх открыто выглядывает из теней конюшен....
Позволь только имя свое, тобой данное, сменить.
— Зачем же тебе другое имя, сынок? — спросила она.
— Чтоб черных птиц обмануть. Мне с моим именем не искупить греха, маменька! — признался Андрей. — Позволь? Ты мне имя дала, ты лишь можешь позволить взять другое. А душа останется моя! Ты ведь сменила имя свое, когда уходила от мира? Вот и я хочу сменить и уйти.
— Уйти от мира?
— Нет, маменька, в мир! К людям! Из-под власти черных птиц! Благослови!
— Что же, благословляю, — проронила она.
— Не чужое, маменька, — облегченно вздохнул Андрей. — Брата своего, Александра.
— А знаешь ли ты, сынок, — тихо и горестно заговорила мать Мелитина, — что вместе с именем ты берешь его судьбу? Судьба же его нелегкая, Андрей! Подумай!
— Знаю, — выдохнул он. — Помнишь, когда мне рассекли лицо… Помнишь, в детстве? Первый раз рассекли?.. Тогда мы с Сашей поменялись судьбой. И теперь я лишь возвращаю назад свою долю!
— Добро, сынок, ступай, — согласилась мать Мелитина.
— Прощай, маменька! — крикнул Андрей-Александр.
— Прощай, — будто бы отозвалась она, расслабленно ложась на мягкий снег. — Я тоже пойду… Своим путем пойду. Только полежу немного, наберусь сил и пойду.
— Полежи, полежи, — зашептали снег, лес и холод. — Здесь так тепло и мягко… Полежи и ступай…
С неба опадала сверкающая морозная игла.
След под лапами уже был горячим. Собака шла прыжками и скулила, подавая сигнал надежды.
Сенбернар лег, накрыв собой человека, обнял лапами и принялся вылизывать коченеющее лицо.
Притомившиеся и разгоряченные ходьбой стрелки остановились неподалеку на взгорке, сняли лыжи, умылись снегом.
— Фу, стерва! — вздохнул тот, что воспитывал собаку головней.
