В запущенном огороде бывшей архиерейской усадьбы жарится весна — тяжелая влажно-черная почва окружена паром от тепла. Птицы беззаботно лазают, мурлыкают над кормушками и скукоженные от тепла хвосты колеблются у веток. Здесь царит мир природы на грани буйной жижи, где даже страх открыто выглядывает из теней конюшен....
Нет, все было, было! Как есть сейчас Шиловский, его живой уголок с белками, черепахами и муравейником. Вот и павиан, живой, настоящий, выставив морду между прутьев решетки, пялится осмысленным, разумным взглядом…
— Теперь вы понимаете, что такое революция? — спросил Шиловский. — Что это не толпа на улице и не матросы в пулеметных лентах?
— Кажется, понимаю, — неуверенно, хриплым голосом ответил Андрей, не в силах стряхнуть с себя состояние зачарованности. — Но неужели… неужели возможно переделать природу?
— Можно, — Шиловский приблизился и заглянул в глаза.
Притихшие в своем городке белки сидели смирно, и их остекленевшие глаза напоминали пришитые пуговицы. Печальный павиан по-стариковски щурился и, как слепой, ощупывал прутья решетки. Кипели муравьи в разоренном муравейнике. И только черепаха меланхолично и бездумно-механически ползла через комнату, скрежеща когтями по вышарканному, облезлому паркету.
Шиловский тронул Андрея за руку.
— Опуститесь же на грешную землю, батенька! Бывший офицер, а впечатлительный, как барышня.
За столом он разговаривал, отвечал на вопросы и даже смеялся, когда смеялись все, только не понимал — над чем. Чувство, что он всецело подвластен окружающим его людям, обострилось, и теперь Андрею казалось, что он не просто лишен своей воли и зависит от чужой, а что над ним совершается подлинное насилие! Он чувствовал это во всем: не желал знакомиться с друзьями Шиловского, не до знакомств было сейчас, — и знакомился, улыбался и пожимал руки, говорил «очень приятно», «рад познакомиться», когда на душе было тревожно, смутно и невыносимо хотелось одиночества.
