В красном доме живут семь братьев и сестры. Каждый имеет свой секрет, каждый охвачен страхом или надеждой. Это роман о стремлении к свету через мрак, об уроках, которые приносит жизнь в ее самых злобных формах. В красном доме происходит то, что только могла бы разыграть сама природа....
Притихшие было казароны готовы разорвать казара на куски, бириссцы сломлены, а бакранам гоганское золото без надобности, их не купишь. Алва разбудил в козопасах демона, и демон этот не успокоится, пока не отплатит за столетия унижений. Белый Лис это понимает, для него главное, чтобы Ворон увел дикарей подальше от озер…
– Больше мне нечего сказать. – Серебряная голова на мгновение склонилась. – Мы мирный народ, мы пытались защититься и не смогли, в этом была наша ошибка… Моя ошибка. Я жду слова Талига, ибо в его власти наша жизнь и наша смерть.
"Что он скажет? Возьмет золото, головы и пленного. Вот возьмет ли принцессу, это вопрос. Если представит физиономию Штанцлера, услышавшего, что Ворон сделался зятем правящего монарха, может, и возьмет… А Белый Лис залижет раны и начнет по волоску собирать что потерял, а потом приберет к рукам и то, чего никогда не имел.
Согбенная под бременем вины спина казара маячила прямо перед Робером, являя собой памятник лицемерию.
– Ваше величество, вы заблуждаетесь. – Как давно Робер Эпинэ не слышал этого голоса. – Претензии его величества Фердинанда к бирисским вождям не имеют никакого отношения к причине, по которой здесь находятся вверенные мне войска. Талиг пришел на помощь дружественной Бакрии. Я не более чем военачальник, подчиняющийся его величеству Бакне Первому.
Браво, Ворон! Больше чем браво! Если это задумал Дорак, он – гений, если это твоя выдумка, Дорак тебя отравит, потому что на такой ход способен лишь великий игрок. Казар Кагеты и бирисские вожди должны унижаться перед вчерашним козопасом! Ну что, Белый Лис, отдашь дочь Бакне Первому или как там его?
– Я счастлив приветствовать брата моего Бакну, – все так же проникновенно заверил Адгемар.
Бакна Первый – сухопарый старик с темным морщинистым лицом, украшенным столь презираемой бириссцами и кагетами бородой, хранил гордое молчание. Это было лучшее, что он мог сделать.
