Камеристка возникла в дверях с такой скоростью, что я заподозрила — она всё утро просидела в гостиной моих покоев, дожидаясь, когда его светлость удалится…
Это что, она всё слышала?!
Покраснев в очередной раз, с трудом подняла глаза на Галиту. Та уже вынесла утреннее платье и раскладывала на туалетном столике всё, необходимое для моей причёски. Глаза камеристки сияли, да и вся она выглядела кошкой, налопавшейся сливок.
— Галита, — с лёгкой угрозой проговорила я, — надеюсь, ты никому?
— Разумеется, миледи, — она глянула на меня, приняв ещё более довольный вид. — Я — могила! Вот только…
Задала вопрос машинально, раздумывая каким образом добраться до сорочки или пеньюара, лежавших рядом с креслом. И вольно ж его светлости раскидывать мои вещи? Вот как теперь встать? Не привыкла я голышом перед людьми бегать.
Галита, догадавшись о проблеме, как так и надо, подошла, подала пеньюар и выскользнула в ванную комнату, где зашумела вода, набиравшаяся в большую ванну — предмет моего счастья.
Камеристка вернулась и продолжила разговор:
— Чего кому говорить-то. Можно подумать в доме не знают — его светлость у вас был. Я вот что спросить хотела, — внезапно замялась камеристка, кинула взгляд на мои поднятые вопросительно брови, продолжила: — Нас теперь в дальнее поместье не сошлют?
Девушка опустила глаза и исподлобья глянула на меня.
— Нас?! — удивилась я.
— Конечно, нас! — фыркнула камеристка. — Куда вы без меня? Разве в храм его светлость сослать захочет.
На душе потеплело от такого признания.
— Да вроде его светлость не собирается отправлять меня подальше. Впрочем, не уверена пока…
— Да вы не сомневайтесь! — жарко заверила Галита. — Если уж он с вами всю ноченьку ночевал…
Поймав укоризненный взгляд и заметив краску, опять залившую щёки, камеристка засуетилась, и всё же не выдержала:
— Знаете, миледи, его светлость господин суровый, но он справедливый. У нас слуги боятся — только бы не выгнал. Лучше, чем в этом доме и не служится нигде, даже во дворце. Особенно с той поры, как не стало прежней госпожи. А вы совсем не такая. Вы его светлости подходите.
Мне стало интересно. О прежней госпоже я ещё никогда и ни с кем не говорила. Этой темы избегали, словно на всех была наложена печать молчания. Кажется, печать треснула?
— Это чем же я подхожу?
— А вы истерик не устраиваете, вещи не крушите, не ложитесь, чуть что, в кровать с мигренью… Вы сильная, а его светлости вот такая сильная и нужна. И ещё вы добрая.