Учитывая характер задания, отбирали только лучших — самых лучших, — а нас с Ривом сочли лучшими в нашем подразделении. Поэтому нас заманили в ловушку, взяли в плен и подвергли такому испытанию, какому еще никого в полку не подвергали. Меня уже почти ничто не удивляло. Я думал об остальных бедолагах, которых заставляли пройти через весь этот невообразимый кошмар. И все ради того, чтобы потом, когда нам начнут стрелять в коленные чашечки, мы не выдавали сведений о себе.
А потом они заговорили о Гордоне.
— У нас довольно двойственное отношение к рядовому Риву.
— Это говорил человек в белом халате. — Он чертовски хороший солдат, и если поручить ему задание, связанное с физическим трудом, он его выполнит. Однако в прошлом он всегда любил действовать в одиночку, вот мы и посадили вас двоих вместе, чтобы посмотреть, как вы будете реагировать на пребывание вдвоем в одной камере, а главное — выяснить, справится ли Рив с трудностями, когда от него уведут друга.
Знали они тогда о том поцелуе или не знали?
— Боюсь, — продолжал доктор, — что результат будет отрицательный.
Рив попал к вам в психологическую зависимость, Джон, не правда ли? Нам, конечно, известно, что вы сохранили самостоятельность и не зависели от него.
— А что за крики неслись из других камер?
— Магнитофонные записи.
Я кивнул, вдруг почувствовав усталость, потеряв ко всему интерес:
— Значит, все это было попросту еще одной гнусной проверкой?
— Разумеется. — Они переглянулись, едва заметно улыбаясь. — Но постарайтесь больше не думать об этом.
Главное — то, что вы выдержали испытания.
Но мне было наплевать на испытания. Меня волновало другое. Что же получается? Я променял дружбу на этот неофициальный «разбор полетов». Променял любовь на эти самодовольные улыбки. А в ушах у меня все еще звучали вопли Гордона. «Отмщение, отмщение!» — вот что слышал я в его крике. Я положил руки на колени, наклонился вперед и заплакал.
— Ублюдки, — сказал я. — Какие же вы ублюдки!
И будь у меня в тот момент браунинг, я бы проделал в их ухмыляющихся физиономиях большие дырки.
Меня обследовали еще раз, уже более тщательно, в военном госпитале. В Ольстере действительно началась гражданская война, но я думал не о ней, а о Гордоне Риве. Как он там? Сидит ли еще в той вонючей камере, оставшись в одиночестве из-за меня? Не потерял ли окончательно рассудок? В его судьбе я винил себя — и снова плакал. Мне дали коробку бумажных платков. Время шло, но легче мне не становилось.
