В трех взводах разведчиков шли по болотам в поисках мертвой птицы, чьи выкрики были последней надеждой на спасение. Время казалось бесконечным, а тьма вокруг лишь усиливалась, придавая ужасный смысл их безнадежной миссии.
Здесь значение имело все: какое у изучаемого субъекта выражение лица, как он двигается, смотрит или не смотрит в глаза, как, в конце концов, сидит на табурете… Сидеть, по мнению полковника, можно было по-разному: уверенно, робко, подобострастно… Все это, так или иначе, характеризовало человека, являлось штрихами к его психологическому портрету. А объединив все эти штрихи, в итоге можно было составить полный портрет человека. И уж тогда-то, в соответствии с психологическим рисунком, можно и нужно было приступать к предметному разговору.
Так вот. Никакой психологической загадки Лысухин для полковника Вайскопфа не представлял. По мнению полковника, здесь все было предельно ясно. Лысухин для Вайскопфа был понятен и очевиден, будто он и вовсе не был человеком, а был какой-нибудь ярмарочной деревянной игрушкой. Подобострастный, угодливый тип, готовый на все что угодно, лишь бы остаться в живых. Правда, при этом несколько нагловат, но это оттого, что боится. Нагловатость — классический психологический прием, чтобы скрыть страх.
— Как тебя зовут? — Полковник даже не посчитал нужным обращаться к Лысухину на «вы». А для чего? С такими типами чем проще обращаешься, тем больших результатов достигаешь. — Переводите, — велел он унтеру.
— Евдоким Лысухин, — ответил Лысухин.
Лысухин назвал свое подлинное имя — и это также было частью продуманной заранее операции. Конечно, он мог бы назваться и вымышленным именем, но тут таился риск. Риск был не столь большим, большей частью умозрительным, но тем не менее с ним приходилось считаться.
— Звание?
— Капитан, — ответил Лысухин. — Был…
— Что значит — был?
— Ну, теперь я у вас. Стало быть, какой же я теперь капитан Красной Армии?
— И кем же ты себя считаешь в данный момент? — спросил полковник.
— А как прикажете, — ответил Лысухин и даже позволил себе улыбнуться.
