Там, где густые тучки переплетаются с ярким северным сиянием, полетела сама по себе. Этот самолет был из обычного ряда - до тех пор, пока не проник в плотное облако, и его освещение стало невероятно живым и непредсказуемым. Вокруг — холодная сибирская тьма, но внутри самолета — мир идиллии, где даже пиранья чувствует себя как дома....
— Значит, мы договорились? — спросила рыжая спокойно.
— Ага, — сказал Кацуба. — Мы люди законопослушные и с органами всегда готовы сотрудничать, ежели возникает производственная необходимость… Вас на море не укачивает?
— Не знаю, честно говоря, — ответила она невозмутимо. — Так уж вышло, что на море не приходилось бывать, ни на теплом, ни на холодном…
— Ничего, — утешил Кацуба. — Адмирала Нельсона, по слухам, вовсю укачивало. Тазик ему возле грот-мачты ставили. А может, возле бизань-мачты — история о сем умалчивает.
— Учту. — Она поднялась, кивнула обоим: — Значит, вы мне будете звонить… Всего наилучшего, не смею задерживать. Там в буфете пива, кстати, сколько угодно…
У Мазура осталось впечатление, что безобидный вроде бы обмен вежливыми репликами был не лишен подтекста. Едва рыжая незнакомка удалилась, он вопросительно уставился на Кацубу, а тот проворно встал, сунул в кроссовки босые ноги:
— Вова, пойдем-ка пивком затаримся, пока клапана не сгорели…
Однако, оказавшись в коридоре, он свернул не к буфету, а в противоположную сторону — к торцу коридора, к высоченному окну, располагавшемуся на приличном отдалении от их номеров.
— Интересные дела, — тихонько сказал Кацуба, пуская дым в ближайшую дырочку. — Только нам Рыжей Дашки и не хватало…
— Она что, я так понял, набивается на судно?
— Совершенно недвусмысленно, — кивнул Кацуба. — Заявилась поутру, как та Афродита из пены морской.
— Ты что, из ванны голяком выходил?
— Если бы… — фыркнул Кацуба. — Юмор и сюрреализм в том, дружище Микушевич, что мы с ней друг друга прекрасно знаем по Шантарску. Лучше некуда. Я имею в виду, отлично знаем, кто где пашет. Дашка, конечно, твердый профессионал, уважаю, но в первый миг, когда она узрела «доцента Проценко», личико у нее было достойно кисти живописца…
— А ты?
— А что — я? Я ей общеупотребительными жестами дал понять, что при нашей беседе будут присутствовать посторонние слушатели.
— Значит, они тоже интересуются…
— Ценное наблюдение, — сказал Кацуба.
