На личико, обрамленное золотом пшеничных волос. Я просыпаюсь и снова устремляюсь к Вам, мечтая присесть рядом с Вашими коленами и поцеловать подол платья. Но судьба расстроила наши планы, разбросав нас в разные стороны. Вспоминаю нашу встречу на Водах с любовью и болью в душе....
От мышей, крыс и саранчи, – хихикнул Ванька.
– Разве саранча в этих краях водится? – удивился Хлебников.
– Она во всех краях водится. Даже у меня в московской квартире.
– Вот ты про что. Слушай, может, я быстренько сбегаю в подвал?
– А что там? – рассеянно спросил Ванька, перечитывая свою шараду.
– Там еда! – с придыханием сказал Пашка.
– Сядь и слушай, бегемот прожорливый, – разозлился Терехин.
Хлебников с несчастным видом налил чаю, поставил на стол хлеб и уселся рядом.
– Шляпу с головы снимаю,Уваженье проявляю.
– Да уж, наша Галочка по сравнению с графом Беркутовым – Пушкин. Ладно, давай отбросим в сторону рифму и попробуем разгадать шараду.
– А что тут разгадывать? Проще пареной репы. Что мы с головы снимаем, проявляя уважение? Головной убор, правильно? У евреев другие традиции.
– Ермолка? – удивился Ванька.
– Вань, не тупи, как Лукин, а? Шарада – это игра двух слов, которые потом образуют одно с другим смыслом. Что можно прибавить к ермолке, чтобы получилось другое слово?
– Еврея, – гоготнул Терехин.
– Блин… Ну сосредоточься ты! На идише ермолка называется – кипа.
– Допустим. А дальше к кипе прибавим кашу из сорочинского пшена? Что за хрень такая – каша, которую покупали на гоголевской сорочинской ярмарке? И при чем тут вообще англичане? Может, это овсянка, сэр? Получается – кипаовес.
"– Темный ты, Николай Васильевич, с тобой рисовой каши не сваришь, – вздохнул Пашка, глядя на Ваньку печальным взором. – Сорочинским пшеном до конца XIX века на Руси называли рис, а потом слово трансформировалось, как производная от английского rice. «Только примем мы на веру англичан названье смело», – подсказывает граф.
– Кипа-рис, – потрясенно сложил слова Ванька. – Кипарис! Вот она, тень, что спасала до обеда. А нега – типа лирический романтизм.
