На личико, обрамленное золотом пшеничных волос. Я просыпаюсь и снова устремляюсь к Вам, мечтая присесть рядом с Вашими коленами и поцеловать подол платья. Но судьба расстроила наши планы, разбросав нас в разные стороны. Вспоминаю нашу встречу на Водах с любовью и болью в душе....
Но безуспешные – мешали крепкие кованые решетки, выломать которые без инструментов было невозможно. Поэтому реплика Галочки взбесила всех, включая Кристину.
– Задолбала, – прошептала та, скрипнув зубами."
"Галочка на наезд не отреагировала. С отстраненным видом раскачивалась на пеньке и смотрела куда-то в небеса.
– Не хочешь за дитем присмотреть? – ехидно поинтересовалась Кристина, кивнув на Офелию.
– Твой ребенок, сама за ним и приглядывай, – в ответ ощетинилась Галочка. – Или вон папаша молодой пусть нянчится.
Кристина от такой наглости растерялась.
– Не забывайся! Тебе деньги платят за работу, – беспомощно сказала она.
– Правда? – Галочка вскинула бровки и нехорошо рассмеялась. – В таком случае, считай, что я уволилась. Пошли вы на хрен все!
– Галчонок, ты что так разошлась? – потянулся к поэтессе Лукин, ухватил ее за руку с намерением облобызать.
Стихотворица с раздражением вырвала длань.
* * *Чужая дочь во мне живет.Карабкаюсь на эшафот.И солнца луч в руке сжимаю я,Как меч.И плавлюсь изнутри,Как доменная печь.
Ванька внутренне содрогнулся. Похоже, у Галочки началась новая волна шизофрении. Не вовремя, надо сказать.
– Трендец, – икнул Лукин. – В смысле, это самое, стих крутой очень. Только я не въехал, при чем тут дочь?
– Пошел вон, неандерталец! – высокомерно заявила поэтесса.
Сеня на мгновенье оторопел, некоторое время корчил рожи, переваривая слова Галочки, потом медленно спал с лица и поднялся с явным намерением возлюбленную удушить.
– Тихо, – зашикал Хлебников. – Слышите, шуршит кто-то в кустах?
– Не обращай внимания. Там одна коза шастает, – хохотнул Ванька, сгреб хворост в кучу и, отобрав у обалдевшего Семена зажигалку, запалил костер.
Сухие ветки затрещали и воспламенились, осветив ближайшие окрестности, кусты и… высокий женский силуэт, укутанный в легкую белую шаль.
– Козой меня еще никто не называл, – рассмеялась она. Смех у нее был такой же воздушный, парил в воздухе, ласкал слух.
– Простите, – выдавил из себя Терехин. – Это я не вам. В смысле, не о вас.
