Конечно, любой милиционер обязан пресекать преступления и правонарушения вне зависимости от того, при исполнении он или на отдыхе, но существует процедура, мать ее, процессуальная. Нужно будет сообщение сделать в дежурку. Так, мол, и так, задержал, усмотрел признаки преступного деяния. А признаки не хочется выносить. Пусть киллер думает, что на него никто не охотится, иначе совсем на дно заляжет.
— Сейчас нельзя, — так же спокойно, будто передразнивая меня, ответил теперь Филин.
Смотрит не отрываясь, изучает, гад. Будто подозревает в чем-то. Ну, тут и слепой увидит, что не похож я на работника фабрики. Ноготочки чистые и руки без мозолей. В мазуте надо было пальцы, что ли, испачкать?
— Да пускай проходит! — вдруг выкрикнул Рыхлый. — Недельку полы в зале помоет, потом, может, и подумаем. Возьмем уборщицей! А? Как вам моя идея, пацаны?
Каратисты закатились от смеха.
— Полы любой дурак помыть сумеет, — улыбнулся я одними лишь глазами. — А вот кулаками махать… Наука.
— Каждому свое, — раздувал щеки Рыхлый. — Мы, как ты говоришь, машем, а ты моешь. Все по чесноку!
— А если наоборот? — прищурился я на него.
— Че сказал? Э! Филин! Ты слышал, что он провякал?!
— Вали, парень, — вздохнул Филин и потянул на себя дверь, намереваясь закрыть.
Я поставил вперед ногу, остановив ботинком движение двери, и проговорил:
— Проигравший спарринг — моет полы. Идет?
Филин впился в меня взглядом, будто клещами, а каратисты за его спиной возмущенно загудели.
— Это че этот крендель сказал?
— Оборзел? Берега попутал!
Последнюю ругательную фразу выкрикнул уже Рыхлый.
— Спокойно парни, — поднял по-учительски руку Филин. — Парниша видно не понял куда попал. Дадим ему урок… каратэ… Что скажете?
— А пусть заходит, — не унимался Рыхлый. — Я ему наваляю так, что мытье полов на неделю вперед обеспечено будет!
— Я первый! — вызвался еще один на поединок со мной, рослый с угловатыми плечами и мордой рабочего с фабричного плаката.
— Ну что? — ухмыльнулся мне Филин. — Готов к труду?
— Скорее к обороне, — хмыкнул я в ответ.
— Ну-ну… посмотрим… Как говорится, тяжело в учении — легко в pаю.
— Не верю я в рай, пошли уже.
Гурьба завалилась внутрь, утягивая меня за собой в подвал. Зал оказался неплох для «подземелья». Все покрашено, побелено. В простые цвета, блеклые, но с некоторым налетом вкуса, что вообще удивительно для спортзалов этого периода, когда любое такое помещение (а уж тем более подвальное) скорее напомнило казематы. Даже трубы под потолком не выглядели удручающе.
