В Грузинской ССР летом 1988 года в тепле и жаре комнаты, заполненной табачным дымом, курсант чувствует себя как наедине с прошлым. Город за окном замирает в непривычной для него спокойствии, но внутри помещения — жизнь идет своим чередом.
Кто подослал? Мещерский? Зачем? Чтоб я испугался и уехал?
— Не знаю, о чём ты, касатик, — пожала та плечами. — Я здесь живу, народ лечу. У кого скот дохнет, у кого ребёночек в животе не заводится. Кто, только шёпотом, просит вернуть любимого, кто хочет, чтоб муж меньше пил. На дому людей и принимаю, никуда не хожу, а ты иди, не мели чушь…
Я иронично хмыкнул:
— Придется все же тебе со мной поговорить, Марфа Петровна, не обессудь. Или здесь, или в отделении по повестке, сама решай.
Она фыркнула, отступила внутрь:
— Ладно… Входи, коли уж пришёл.
И я вошёл. Изба Марфы Петровны встретила меня тяжёлым воздухом, настоянным на сушёных травах, пыли и чём-то терпком и пряном, будто старинный сундук с лекарствами раскрыли посреди таёжной чащи. Половицы под ногами прогибались с приглушённым скрипом. Стены были увешаны связками сухой мяты, зверобоя, багульника и каких-то тёмных корней, больше похожих на кулачки чертят. Над дверью — распятая шкурка то ли хорька, то ли огромной крысы, в углу — чучело ворона, чёрное как деготь. Глаза у него — искусственные белые бусины, в которых тускло отражался свет. Точнее, не свет — отсвет. Бабка не включала электричества. Она, поджав губы, и теперь зажгла несколько свечей — и тотчас тени на стенах зашевелились.
— Ну вот… — пробормотала она, — теперь можно и беседу вести.
— А что, при свечах лучше видно будущее? — усмехнулся я.
— При свете лампы человек врёт. А при свете огня — душа снаружи, — скривилась в улыбке бабка. — Ну, присаживайся, касатик. Погадаем. Или боишься?
— Ну вообще-то, вопросы я должен задавать.
— Боишься, значит… — щурилась старуха.
— А давай, только без театра. Глянем, на что ты способна, — кивнул я и сел к шаткому столу, заставленному склянками и какими-то книгами.
На стене — старая репродукция с изображением здешнего Черного озера, тусклая, потемневшая от времени. Под ней — веник, будто венец. В том, что на картине изображено именно то самое озеро — я не сомневался. Я узнал его по фотоснимкам, которые видел в музее у Красновой.
Бабка что-то пробормотала, выкладывая карты на клеёнку. Движения пальцев были ловкие, отнюдь не стариковские.
— Плохо дело, — еле слышно проговорила гадалка, ее рука с картами двигалась так медленно, что почти замерла, будто она сама не хотела видеть то, что показывала колода.
Вдруг свеча на столе затрещала — пламя дрогнуло и погасло. В тот же момент ворон в углу тихо повернул голову. Я вздрогнул.
