Автор
В темных улочках Ладоги, где мгла накрывает город как густой одеялом, ты ощущаешь не просто опасность, а всю мощь древних сил. Вдали слышен шепот истории, подстерегающий каждого желающего взглянуть сквозь костер на памятники предков. Здесь, в этом мрачном уголке, каждое движение — шаг, слово, взгляд — может стать последним....
Как же я, никчемный да глупый, с этаким мудрецом жить буду? Ведь дня он не выдержит – погонит прочь! Родные отец с матерью еле терпели…
А так хотелось пойти со Стариком, постичь его премудрости…
Высился он надо мной – суровый, белый, с бородой до пояса, с глазами-изумрудами – терпеливо ответа дожидался. Напрасно – я и слова вымолвить не мог, лишь мычал, будто безъязыкий.
Старик плечами пожал, на посох оперся, собрался уходить. Ожгло огнем прозрение – не будет мне жизни без его науки! Неужто промаюсь в темной родительской избе, по значкам слова собирая? Хотелось сразу слова складывать, самому руны писать, на все вопросы ответы знать…
Я шлепнулся перед Стариком на колени, ухватил его за край рубахи, промычал через силу:
– Возьми меня! Век богов за тебя молить буду! Возьми…
– Пошли… – ответил он просто.
Я и пошел. Руны взял да пошел через все печище, насмешек не слыша, по сторонам не глядя…"
"С этого момента перевернулась моя жизнь, заиграла красками светлыми, яркими… И мир вокруг оказался вовсе не таков, каким раньше виделся, – всему свое объяснение нашлось.
Ночами вытягивал на двор, тыкал пальцем в небо, бормотал:
– Гляди, сынок. Видишь, блестят звезды ярко средь лета – знать, к жаре.
Говорил Старик быстро, дважды не повторял – с раза запоминать надобно было. Я запоминал и здоровьем крепчал. Видать, обиделась хвороба, что забыл про нее за новыми делами, вот и отстала…
А однажды, по зиме, достал Старик из большого сундука заботливо обернутые бересты да телятину с чудными, мне неведомыми рунами…
– Вот, – сказал, – вся жизнь Приболотья нашего, от Болота до сего дня.
Верил я ему тогда иль нет, сейчас уж не упомню, а от тех рун оторваться не мог.
