Лагерь обреченных — это дрожащие от ностальгии страницы о прошлых летних удачах и неудачах подростковой жизни. Взрослая рефлексия над детствами героев, где каждый день выделяется из-за чужого местного праздника или любимой игры в футбол. Атмосфера книги полна теплыми воспоминаниями и дрожащими щеками от солнечных ударов....
– Раньше картошку выкопаем – у Марины больше времени свободного будет, – лукаво ответила библиотекарша.
– Я, Наташа, хоть и родня вам, но картошку копать не буду. До свидания!
Я уже дошел до дверей, когда она в спину мне сказала:
– А если я попрошу, будете?
Я ничего не ответил и пошел на работу.
9"
"В субботу утром я бился над решением сложнейшей бытовой задачи: помыть пол или оставить возню с тряпкой до следующей недели.
«Откуда только грязь берется? – размышлял я. – Живу в комнате один, в обуви не хожу, а пол хоть каждую неделю мой.
Краем глаза я уловил, как под окнами мелькнула стремительная тень, и тут же раздался нервный стук в дверь.
На крыльце стояла заплаканная Наталья.
– Папу арестовали! – глотая слезы, прошептала она.
Я впустил ее в комнату, высунулся на крыльцо, посмотрел направо, налево – на улице никого. В бараке напротив окна задернуты шторками. Утро! Но это ничего не значит. Завтра весь поселок будет знать, что дочка Михаила Антонова после его ареста первым делом примчалась ко мне.
– Успокойся. – Я усадил Наталью за стол, протянул ей стакан холодного чая. – Рассказывай: кто и когда арестовал твоего отца.
– Полчаса назад к нам приехали из милиции и увезли его с собой, – всхлипывая и шмыгая носом, ответила она.
– Из какой милиции приехали, из нашей, что ли, из верх-иланской?
С первого же дня работы на новом месте я отбросил все городские понты и обо всем происходящем в поселке стал говорить как местный житель: «на моей улице», «в нашем отделе».
Из сбивчивого рассказа Натальи я уяснил, что утром за ее отцом приехал наряд милиции из нашего отдела. Ошибки быть не могло: некоторых милиционеров она знала лично.
