Внизу у двери полдоски нет, и видны наши ноги. Ну, таиться нечего, кричу:
— Именем Республики требую, гражданка, открыть дверь, иначе подниму тревогу.
— Поднимай, не боюсь, не в первый раз мне твою харю видеть. Ишь, черт, щеку-то завязал.
— Ах ты стерва! В доске сучок выбит, она в сучок мое лицо и увидела. Так лаемся мы с бабой, глядим, бежит с той улицы парень и руками знаки подает. Подбежал, шепчет: «Еремей в окне застрял. В проулок у них окно».
Фу, черт, из головы вон! Мы туда. И вот картинка: Еремей высунулся из окна вполовину, а зад у бандита в раму уперся. И ни туда ни сюда. Пробует опять в избу — плечи не лезут. Карабкается, пиджак завернулся, пытается его снять, а несподручно. Мы стоим, глядим, и берет меня смех.
— Еремей, — подхожу к нему, — у тебя перебор, сдавайся!
— Нет, очко, — кричит он мне и плюется. — Бей в меня пулей, пока глотку зубами тебе не перегрыз.
— Ну, зубы и у меня достаточные, только чуток заболели, — говорю я. — Ну-ка, мужики, найдите вожжи!
Побежали искать вожжи.
— Полагин, возьму тебя в таком преспокойствии, что даже закурю. Хошь, угощу?
— Угости, сука, — добавляет он последнее слово как оскорбление. Но меня смех берет. Вынимаю две папироски, одну — себе, другую — ему. Дал прикурить и говорю:
— Бери да помни. Хоша ты сейчас совсем в смешном положении, но я свое благородство тебе оказываю.
А Еремей курит, и ежели со стороны поглядеть — просто высунулся мужик из окна подышать воздухом.
— Простудишься, Ерема, — смеюсь я, — сдавайся.
— За папироску тебе, гаду, спасибо, но только сдаваться не буду. Берите силой.
— Возьмем и силой, — обещаюсь я и шепчу председателю колхоза: «Неси торпище».
— Скажи, Еремей, зачем ты бросился бежать через окно, ежели у вас есть дверь?
— Вы в дверях стояли, — отвечал он.
— Не про то я тебе. Намек на пропажу колхозных коней делаю. Ежели бы ты не был виноват, чего бежать?
Председатель бросил мне торпище. Еремей догадался.
— Дожил ты, Еремей, до позора, — говорю ему. — Миг удовольствие одно окрутить твою лохматую голову торпищем, взять тебя голыми руками и при всенародном миновании положить на телегу да в район отвезти. Акула ты, Еремей, рыба такая в море есть, очень ядовитая. Сдавайся, не пускай себя в позор.
— Руки связать добровольно даешь?
— Даю, — и кричит Евдохе: — Баба, кинь вожжи, сдаваться хочу.
А баба вместо вожжей сует ему в окошко чересседельник с медным кольцом. Взял он ременный чересседельник за конец и давай размахивать.
— А вот теперь попробуй подойди.
