Попаданка Дина Вольская оказывается в новом мире с чужой внешностью и загадочным прошлым. Ей предстоит разгадать тайны окружающих, найти свое место в обществе и не потеряться в хитросплетениях судьбы, готовой преподнести неожиданные испытания.
В них было то же самое: имена, черточки, крестики. Я просмотрела все, каждый листок, каждую загогулину. Но больше ничего знакомого найти не удалось.
Закрыв секретер, взяла со стола книгу про Дартштейн и вложила в нее листок с именем Хольма. А потом отыскала место, на котором остановилась в прошлый раз, и погрузилась в чтение.
***
Он то просыпался, то снова впадал в странное забытье, в котором обнимал тонкую талию прижавшейся к нему девушки, целовал сочные губы, гладил упоительно нежную кожу и ощущал себя так, словно наконец-то обрел дом.
«У меня уже есть дом, — мелькнула в полусне разумная мысль. — Нет только женщины, которую хотелось бы ввести в него хозяйкой».
А спелые губы пахли лесными ягодами, опаивали сладким дурманом, обещали блаженство, и он тянулся к ним, подминая под себя юное тело, запоминая каждый изгиб, каждую складочку, каждую родинку. И тонул… Тонул в одуряющем аромате резеды, которым благоухала девушка, и погружался в него все глубже. Нет, он попытался вспомнить ее имя. Оно крутилось в голове, просилось на язык, но медовый яд поцелуев туманил разум, и он сдался. Какая разница, как зовут красавицу? Она с ним. Она его. Только его. И он никому ее не отдаст. Будет защищать до последней капли крови, до смерти, до самой тропы предков.
«Ты мой» — слышался ему тихий шепот, и он согласно рычал, прикусывая нежную кожу.
«Твой, — отзывалось внутри. — Весь твой».
***
Ночь давно опустилась на притихший особняк, а я лежала на огромной кровати в комнате тетушки, и смотрела на вышитые розы старомодного балдахина."
"Большие напольные часы тихо отсчитывали убегающие минуты, в камине уютно потрескивали дрова, за окнами шел снег, и мне снова начинало казаться, что я уже очень давно живу в этом странном доме, в окружении бесчисленных старых вещей и запуганных слуг. Перед глазами мелькали смутные картины. Темная гостиная, сидящая в кресле леди Бернстоф, Изабелла, застывшая с ровной спиной на диване, и больше похожая на бездушную фарфоровую куклу, чем на живую девушку. Тут же, на скамеечке у ног леди Летиции, устроилась какая-то толстуха в темном платье с книгой в руках. «Читай, Эйди, — голос леди Летиции звучит строго и высокомерно. — С пятой главы». И толстуха начинает читать, но я не понимаю ни слова. Видение смазывается, уплывает, ему на смену приходит другое. Спальня Изабеллы, моя предшественница, стоящая у окна, слезы, текущие по ее щекам, губы, шепчущие неразборчивые слова, плотно сжатая в кулаке деревянная фигурка.
