Любовь и зима в этой книге - это две стихии, которые тесно переплетаются. Надя наслаждается ярким солнцем и морозным воздухом, подобравшимся к городу. В такой необычной атмосфере её сердце раскрывается словно лед в лучах солнца, открывая новые грани чувств и отношений.
А ты – с его документами вышел на свободу… Наверное, тебе пришлось заплатить начальству колонии?
– Пришлось, – усмехнулся Воскресенский. – Только заплатил не я – а он.
Последнее местоимение похититель произнес с придыханием: так говорят только об очень близком, любимом человеке.
– Базальт – то есть Кисленков, – пояснил он, – был богатым человеком. И он все оставил мне. Потому что я был его единственным другом, мир праху его.
Зажав ружье под левой подмышкой, Воскресенский истово перекрестился окровавленной правой рукой.
Тут Надя громко вздохнула и перевернулась на полу с живота на спину.
Глянув на часы, похититель прокомментировал:
– Просыпаться ей пока рано.
Дима попытался освободить правую руку из скотча, но этого ему не удалось, и, чтобы оправдать свои телодвижения, он подался на диване вперед.
– Значит, твой друг оставил тебе свое состояние – как аббат Фариа графу Монте-Кристо? И, как Монте-Кристо, ты решил мстить?
– Это было далеко не состояние, а просто деньги, – усмехнулся Воскресенский.
«Снова цитата из «Монте-Кристо», – подумал Дима. – Они там, в колонии, наверное, Дюма всем отрядом читали. И мечтали о побеге и о несметных богатствах, которые их ждут на воле… Но Воскресенскому не повезло – или, смотря чего он добивался, наоборот, подфартило… Я «Графа» тоже знаю чуть ли не наизусть. Я его Надьке маленькой вслух читал. Когда мне лет тринадцать было, а ей – девять… Надька-Надька, бедная девочка, как же я хочу, чтобы все кончилось хорошо…»
– Денег, что оставил мне Базальт, оказалось не так много, – продолжал разглагольствовать Воскресенский.
– А в чем она состоит, твоя миссия?
– Выследить и покарать тех, кого я должен наказать.
– Должен? Но почему именно нас? – кротко спросил Полуянов. – Точнее, даже не нас, а наших любимых: дочерей, жен, возлюбленных?
– Как?! – вдруг взревел похититель.
– Я догадываюсь, – смиренно ответил журналист.
Разговор, становясь конфликтным, требовал теперь большего напряжения. И, соответственно, у Полуянова меньше сил оставалось на то, чтобы развязать руки.
– Наверно, я, – продолжил он, – виновен за ту статью про тебя в газете.
– Именно! – голосом, полным сдавленной злобы, выкрикнул Воскресенский.
